Руки, что держат власть | Payton Moormeier

От лица Мурмаера

Я распорядился заранее: вещи собраны, простыни проглажены, в комнате наготове минимальный набор — одежда, чистые полотенца, аккуратно уложенные туалетные принадлежности. Не потому что я великодушен, а потому что порядок — это контроль. Я не мог доверить ей свободу сразу; лучше держать ближе, чем позволить исчезнуть. Комнату мы разделим — не как жест любезности, а как страховку.

Гостиная пахла табаком и дорогим спиртным. Люди располагались в привычном круге — те, кого я давно называю своими: старые товарищи, новые лица, спутницы — и она, Сиерра, с холодной улыбкой в уголке. Я встал, и разговор затих — внимание сконцентрировалось.

— Она теперь с нами, — произнёс я ровно.

Звуки мелькнули: удивление, недоверие, мелкая ирония, но также и интерес. Они подходили, знакомились — кто‑то сдержанно, кто‑то с откровенной любопытностью. Я следил, как на её лице появляется улыбка; она быстро её спрятала, но мне было видно, как что‑то в ней смягчилось на долю градуса. Не стоит недооценивать такие вещи.

— Покажу тебе комнату, — сказал я тихо и провёл взглядом к лестнице.

Она встала и последовала за мной. Я знал, что держать её близко — значит иметь возможность наблюдать. Это не доверие. Это расчёт.

От лица Элизабет

Дом встретил меня роскошью и холодной вежливостью: мраморный холл, обширная гостиная, картины в тяжёлых рамах. Люди вели себя как будто всё это нормально — разговоры, шутки, взгляд сосредоточен на моих ранах скорее как на факте, чем на трагедии. Ребята оказались не такими уж зверями. Они улыбались, предлагали руку, кто‑то подшучивал — и это удивляло. В их жестах была отзывчивость, и это, признаться, согрело.

— Добро пожаловать, — кто‑то сказал спокойно, и голос не содержал издёвки.

Я улыбнулась в ответ, но улыбка тут же исчезла; не место для доверия. Внизу Сиерра сидела и цокала языком, наблюдая за каждым моим движением, и это разжигало в груди желание отомстить.

Он повёл меня по коридору. Дверь распахнулась, и передо мной открылась комната: широкие окна, тяжёлые шторы, тёплый свет настольной лампы, шкаф с аккуратно развешенной одеждой и два отдельных спальных места. На столе — чистое бельё, на полке — несколько книг и маленькое зеркало. Уютное, но сдержанное пространство, словно специально скроенное, чтобы быть безопасным и лишённым личного.

— Мы будем жить вдвоём, — услышала я просто.

Молчание на секунду растянулось, и я почувствовала, как холодок прошёл по спине. Это решение мне не понравилось. «Почему я должна делить комнату с ним?» — думала я. Он, не давая повода для открытого возмущения, пояснил:

— Слишком велик риск. Ближе — значит надёжнее.

Я услышала в его голосе больше рациональности, чем жестокости. Сначала раздражение шевельнулось как чёрвь: «Не поддамся». Но рядом с ним возникла мысль, гораздо более опасная и сладкая: если он держит меня близко, я смогу быть ближе и к возможности отомстить Сиерре; я могу наблюдать за ними, находить слабости и наносить удар точнее. Лучше так, чем гнить в подвале. Лучше быть в клетке с ключом у меня, чем в темнице без шансов.

Мы вернулись в гостиную, присели с компанией за разговором. Они расспрашивали о мелочах — о том, как я чувствую себя, о каких‑то бытовых моментах, но вопросы были простыми, почти вежливыми. Кто‑то смеялся, кто‑то подпевал шутке; в уголке Сиерра не скрывала своей недовольной усмешки.

Когда разговор стих, каждый раз уходил в свои комнаты. Я приняла душ — тёплая вода смывала часть зуда под кожей и частично уносила с собой усталость. Надев простую, но красивую пижаму, я ощутила, как напряжение немного спало. Кровать была удобна, простыни пахли чистотой; в зеркале мне казалось, что человек смотрит на меня немного иначе — не только как на раненую, но и как на игрока, который сделал ход.

Он прошёл мимо, убрал телефон, и голос его прозвучал спокойно, без лишних нот:

— Спокойной ночи.

Это было не ласково, но и не холодно. Я закрыла глаза и почти сразу провалилась в сон, ощущая, что завтра начнётся игра другого порядка — менее явная, более тонкая. Я засыпала с мыслями о мести, о договоре и о том, что власть — это иногда умение поверить в выбор, который тебе предлагают, и сделать его своим оружием.

_______