Глава 4.
Все в порядке.
У них все хорошо. Прекрасно. Даже отлично. Они не только вернулись к тому, что было до ссоры, все даже лучше – они вернулись к привычкам, которых у них не было с тех пор, как они были подростками. Майк начинает осторожно: однажды вечером, когда они включают телевизор, он, устав после долгого дня, желая растянуться во всю длину дивана, ждет, пока Уилл сядет, прежде чем быстро закинуть ноги к нему на колени. Отчасти это продиктовано эгоизмом, а отчасти – странным, навязчивым желанием прорваться сквозь барьер, который все еще стоит между ними, барьер, из-за которого они отдалились друг от друга и начали бояться прикосновений так. Раньше ему было так легко обнять Уилла за плечи или взять его за руку во время фильма ужасов. Но этот маленький источник утешения стал еще одной жертвой войны, чем-то, что они потеряли по пути.
Или может быть, война в этом не виновата? Он не совсем уверен.
Уилл смотрит вниз в легком шоке, а затем бросает любопытный взгляд на Майка, приподнимая одну бровь. Он отвечает ему, как он надеется, очаровательной улыбкой и, видимо, это срабатывает, потому что Уилл закатывает глаза и откидывается на спину дивана, возвращая свое внимание к сериалу.
Все начинается с этого момента. Медленно и осторожно, но это нарастает, мягкая, но мощная сила, которая начинает разрушать эту раздражающую стену между ними плавными, уверенными ударами. Майк понемногу, шаг за шагом, разрушает ее каждым случайным прикосновением. Он всегда был тактильным человеком, и он не осознавал, насколько ему не хватало простого ощущения контакта с другим человеком, пока он не вернул его.
Он старается делать это деликатно. Однажды утром, готовя завтрак, он пользуется одной из их двух больших мисок и оставляет ее в раковине, собираясь помыть позже. Но так получается, что он забывает сделать это перед просмотром фильма, и, когда он готовит попкорн, чтобы они могли перекусить, у них остается только одна чистая миска, в которую его можно насыпать. Вместо того чтобы развалиться на разных концах дивана, скрестив ноги где-то в центре, они сидят плечом к плечу посередине, прижимаясь боками друг к другу целых два часа.
И когда однажды перед занятиями Уилл слишком долго стоит перед кофеваркой, загораживая шкаф, в который Майку нужно заглянуть, он бедром отталкивает его с дороги и упивается тем, как Уилл отпихивает его назад, положив руку на его бок, и сдавленный смех вырывается у них обоих.
Это приятно. Это весело. Наконец-то все стало так, как должно быть, все вернулось на круги своя, они снова Майк и Уилл. Все хорошо.
Однажды он приходит домой с занятий немного раньше – профессор отпускает их, как только они заканчивают контрольную работу – и, открыв дверь, застает на кухне Уилла, прислонившегося к стене с телефоном у уха и выглядящего слегка раздраженным. Он, кажется, удивляется, увидев Майка, но быстро здоровается с ним и уходит в свою спальню, натягивая шнур почти до предела и закрывая за собой дверь.
Майк снимает ботинки и уже собирается зайти в свою комнату, когда голос Уилла повышается, и он слышит разочарованное: «Нет, Дэнни, послушай...» – а затем голос снова затихает. Майк замирает. Он больше ничего не слышит, и что-то в этом пугает его еще больше. Либо Уилл понял, насколько громко он говорил, и понизил голос, либо отошел от двери, и теперь Майку нужно знать, о чем они говорят. Будет ли странным, если он подойдет и попытается расслышать? Будет ли это подслушиванием? Очевидно, да. Это точное определение подслушивания. Но разве это так уж плохо, если он подслушает? Он просто... он просто хороший друг, который хочет убедиться, что Дэнни не обижает Уилла, или что-то в этом роде. Уилл казался расстроенным. Может, ему нужно, чтобы Майк услышал. Чтобы Майк мог помочь. Это имеет смысл, верно?
Но он знает, что лжет самому себе. Ему требуется каждая капля морали в его теле, чтобы заставить себя войти в свою комнату, закрыть свою дверь, рухнуть на свою кровать и закричать в свою подушку.
Он вернулся туда, где был. Образы Уилла и Дэнни на диване скачут в его голове туда-сюда, и каждый раз, когда он пытается отогнать их, они сменяются мыслью о глупой, самодовольной ухмылке Дэнни, когда он стоял на их кухне. И сразу же ослепительный, раскаленный до бела гнев снова вспыхивает в его крови, сжигая его изнутри. За ним следует головокружительная боль, и ему требуются все имеющиеся у него силы, чтобы не выйти обратно, не подойти на цыпочках к двери Уилла и не выяснить, что именно происходит.
Он думает, что, возможно, он еще не не справился с этим.
Блять. Он все сделал правильно. Он извинился перед Уиллом, он помирился с Дэнни, он так старался быть лучшим другом, быть лучше, и он все еще сидит здесь, одинокий и злой.
Он все исправил. Все должно быть лучше. Все не должно быть так. Он не хочет быть таким. Он больше не хочет быть таким злым.
Лукас сказал ему, что Нэнси может помочь больше. И это его последний шанс – Лукас оказался бесполезен в этом отношении, и у него точно нет других друзей, с которыми он мог бы это обсудить. Поэтому два дня спустя, когда Уилл все еще на занятиях, он роется в своих бумагах, чтобы найти, где он нацарапал ее номер, и берет телефонную трубку.
— Алло?
— Привет, Нэнс.
— Майк? — она кажется удивленной. Что вполне справедливо, учитывая, что он звонил ей ровно два раза с тех пор, как она переехала, и оба раза по поручению их матери, чтобы получить ответы, которые знала только Нэнси. — Что случилось?
— Эм, эй, э-э... Джонатан там?
— Нет, а что? Тебе нужно с ним поговорить?
— Нет! Нет. Мне нужно не говорить с ним. Подожди. Нет, — он делает вдох. — Мне нужно поговорить с тобой, но мне нужно, чтобы ты пообещала ничего не рассказывать Джонатану.
— У меня нет привычки хранить секреты от моего парня, Майк.
— Ладно, это гребаная ложь, но все равно.
— Какого черта тебе нужно? — огрызается она.
— Мне просто... нужен совет.
— Ох, — ее голос становится немного мягче, когда она продолжает. — Это по поводу вашей с Уиллом ссоры?
Он моргает, слишком удивленный, чтобы почувствовать себя неловко или устыдиться.
— Откуда ты об этом знаешь?
— Эм, Уилл говорил с Джонатаном. Но я думаю, он не поклялся ему хранить это в тайне, так как он мне все рассказал.
— Круто, — это действительно облегчает ситуацию, теперь ему не нужно объяснять все еще раз. — Да, это о нашей ссоре.
— Отлично. Что, черт возьми, с тобой не так?
— Эй!
— Почему ты вел себя как придурок с его парнем?
— Он не его парень, — говорит Майк, крепче сжимая телефон. — Он сказал, что он его парень? Потому что он сказал мне, что он не его парень.
— Нет, — говорит Нэнси, — я просто предположила.
— Ладно, хорошо, но он не его парень.
— Хорошо, тогда почему ты вел себя как придурок с его не-парнем?
— Я... не знаю.
— Ты не знаешь? — повторяет она. Майк задается вопросом, бросит ли она трубку, если он скажет ей, как сильно она похожа на маму.
— Да, я не знаю! Поэтому я тебе и звоню.
Нэнси молчит. Он позволяет ей немного посидеть в тишине, чувствуя, что он обязан ей, прежде чем продолжает:
— Слушай, это даже не... Я уже извинился. У нас с Уиллом все хорошо.
— Окей, так в чем же тогда проблема?
— Потому что я не знаю. Я не знаю, почему я так взбесился. Я знаю, что это было неправильно. И я знаю, что не должен был этого делать. И я хочу убедиться, что больше никогда этого не сделаю.
— Ну, ты всегда был... эмоциональным, — Майку требуется каждая капля самоконтроля, чтобы не сорваться в ответ. Он молчит, пока она не продолжает. — Но, я имею в виду, ты сказал, что извинился. И ты сказал, что у вас с Уиллом все хорошо. Так что все, что тебе нужно сделать, это... не быть засранцем по отношению к его парню. В чем проблема?
— Он не его... ладно, — он делает глубокий, успокаивающий вдох. — В... в этом. Я до сих пор злюсь, когда думаю об этом. И, я имею в виду, Уилл – мой лучший друг. Мне придется оказаться рядом с этим парнем в какой-то момент. Так что мне нужно все исправить, чтобы не испортить все снова.
— Ладно, и что в этом тебя так злит?
— Я... — он запинается.
— Не знаешь?
— Ага.
— Хорошо. Тогда давай понемногу. Обдумай всю ситуацию. Помнишь, как ты вошел к ним? Что тебя разозлило? Злился ли ты на Уилла?
Вопреки здравому смыслу Майк поднимает воспоминания об инциденте, впервые позволяя себе полностью прокрутить их в голове и исследовать. Но он действительно не помнит, чтобы тогда испытывал злость. Он был смущен – почти подавлен – и чувствовал себя неловко, и ему было не по себе, и он чувствовал тошноту, но не гнев. Тогда, по крайней мере.
— Я так не думаю, — наконец говорит он. — Нет.
— Хорошо, ты злился на Дэнни?
В тот момент его в основном раздражало присутствие Дэнни, и он сразу же почувствовал себя лучше, как только тот вышел за дверь. А потом, конечно, когда Майк пришел домой и застал его на кухне – что ж...
— Да.
— Почему? — Майк не собирался усмехаться, но легкий смешок все равно срывается с его губ. Если бы он знал, почему, они бы не вели этот разговор. — Это опека, защита? Ты думаешь, что он недостаточно хорош для Уилла? — предполагает она, когда он не отвечает.
— Я не думаю, что он достаточно хорош для Уилла, но я также не думаю, что дело в этом. Потому что... когда я впервые встретил его на вечеринке, я его толком не знал. Но он мне не понравился сразу, как только я увидел, как они с Уиллом разговаривают.
— Разговаривают?
— Ну, — говорит он, сдерживая гримасу, — флиртуют.
— Хм, — тянет Нэнси, и, хотя он не может ее видеть, он точно знает, какое у нее выражение лица. Про себя он называет это «лицом Нэнси Дрю», хотя никогда бы не отважился сказать это ей в лицо. — Звучит так, будто ты ревнуешь.
Ревнуешь. Вот опять. Это слово вызывает в нем опасное, колючее чувство, точно такое же, как и когда его произнесла Макс. Ты ревнуешь, и тебе нужно с этим разобраться.
— Ревную? К чему?
— Я не знаю. Ты всегда ревновал Уилла.
— Ревновал к Уиллу? Кого? — снова спрашивает он.
— Не ревновал к Уиллу. Ревновал его.*
Он хмурится.
— Я действительно не понимаю, о чем ты говоришь.
— Разве ты не помнишь, как вы, ребята, подружились с Лукасом? — говорит она, голос почти нехарактерно ласковый. — Он был в классе Уилла, и Уилла приводил его поиграть с вами на перемене, а ты так злился из-за этого. Я отводила тебя домой из начальной школы каждый день, и всю дорогу ты говорил только о том, что этот ребенок пытается украсть твоего лучшего друга.
— Что? Я совсем этого не помню. Я помню, как мы с Лукасом сразу же поладили.
— Это заняло всего неделю. Однажды он пригласил тебя к себе домой, и когда ты вернулся, то не мог перестать говорить о том, какие классные у него игрушки и что у тебя теперь два лучших друга.
— Как ты все это помнишь?
— Говорю тебе, ты только об этом и говорил, — она смеется, звуча беззаботно. Это самый счастливый смех, который он слышал от нее за долгое время, и его охватывает внезапная, странная тоска по дому. — Дело в том, что ты всегда хотел, чтобы все внимание Уилла было сосредоточенно только на тебе. То есть, обычно он все внимание и уделяет тебе, так что, думаю, в этом есть смысл.
Он позволяет этим словам окутать его. Это правда, они обычно идут в наборе. Но Уилл – его лучший друг. Конечно, они всегда вместе. Конечно, они уделяют друг другу внимание. Вряд ли это шокирующее наблюдение.
— Хорошо, но... это несправедливо. Я не могу всю жизнь злиться на каждого парня, который смотрит на Уилла. Это несправедливо по отношению и к нему, и ко мне. И вообще, это глупо! Почему меня должно волновать, есть ли у него парень? Наверное, я понимаю, что это часть дружбы, потому что он мой лучший друг с шести лет, но...
— Эй, Майк? — наступает долгая, тягостная пауза. Он не знает почему, но ему хочется сказать ей, чтобы она больше ничего не говорила, повесить трубку и настоять на том, чтобы они больше никогда об этом не говорили. — Я собираюсь сказать кое-что, что, думаю, тебе не понравится. Просто... не пугайся, хорошо?
Он сглатывает.
— Хорошо.
— Ты расстроен, что Уилл целовал кого-то другого... потому что ты хотел, чтобы он целовал тебя?
— Нет! — его быстрый ответ, отработанный, легкий и мгновенно срывающийся с его губ. Конечно, это не так. Он знает, что это не так. Ему просто нужно сказать ей, что это не так. — Я... блять.
Скажи ей, что это не так.
Он пытается. Он так старается сказать что-нибудь, хоть что-нибудь. Пытается отрицать единственную, ужасающую мысль, которая дразнит его уже несколько месяцев, раздаваясь все громче и громче каждый раз, когда он пытается ее заглушить. Он видел, как она появляется из-за угла, ловил ее, скрывающуюся в тени, настойчивую, опасную и...
И все было бы хорошо, если бы она просто ничего не сказала. Он мог бы поймать эту мысль, засунуть обратно в клетку, запереть, запрятать куда-нибудь подальше и игнорировать, сделав недосягаемой.
Но она сказала это, и шлюзы открылись. Потому что теперь она знает, а если она знает, то... что же ему делать? Как ему теперь жить дальше, когда она знает...?
Знает ли она, сколько раз он думал о том, чтобы наклониться, поймать подбородок Уилла руками и притянуть его губы вверх навстречу губам Майка? Знает ли она, как сильно ему хочется протянуть руку и взять его ладонь, когда они идут через кампус, чтобы почувствовать его пальцы, переплетенные со своими, и ощутить биение его сердца в точке пульса на запястье? Знает ли она? Знает ли она? Знает ли она, как сильно он пытался бороться с этим, сколько раз он думал об этом, о месяцах и годах дружбы, запятнанных каким-то невидимым пятном, которое он не может стереть, что бы он ни делал?
— Нэнс, я... — он должен ответить ей. Он должен ей что-то сказать. Он должен сказать ей, что это не так. — Я не знаю, — шепчет он вместо этого.
— Хорошо, — ее голос такой осторожный, словно она говорит с раненым животным, осторожный и успокаивающий, но готовый к возможной атаке. — Хорошо, тебе не нужны все ответы прямо сейчас. Тебе даже не нужен сейчас ни один ответ. Это просто... то, о чем стоит подумать.
— Хорошо. Хорошо. Хорошо. Даже если... если бы это было так... я просто... что это значит? Ну, допустим... — он останавливается. Сглатывает. Дышит. Он не хочет больше ничего говорить, совсем, но каким-то образом ему это удается. — Допустим, ты права. Что мне делать? Что я должен делать?
— Ну, я думаю, это зависит от обстоятельств. Что ты хочешь делать? — что он хочет сделать? Наверное, он хочет покончить с собой, чтобы никогда больше не иметь с этим дела. — Тебе не обязательно отвечать на этот вопрос. Просто подумай об этом. Но я могу сказать тебе одну вещь.
Подумать? О чем, блять, он должен думать? Тут не о чем думать. Ему просто нужно взять это под контроль, превратить это во что-то управляемое и убедиться, что это никогда больше не вырвется наружу.
— Что? — спрашивает он, его разум на расстоянии световых годов от чего угодно, что она ни пыталась бы ему сказать.
— Есть один человек, которого ты знаешь и у которого большой опыт в таких вещах.
Проходит мгновение, прежде чем он понимает, что она имеет в виду.
— О, ты, должно быть, шутишь.
— Я знаю, знаю. Я не говорю, что ты должен сказать ему, что влюблен в него...
Паника поднимается в его голосе.
— Кто говорил о влюбленности?
— Точно, нет, да, я не имела в виду... Послушай. Ты можешь просто спросить его. Как он узнал, или как он справился с этим. Тебе даже не нужно говорить ему, о чем ты думаешь. Просто... другая точка зрения может быть полезной, понимаешь?.
Майк не смог бы представить себе худшей идеи, даже если бы попытался.
— Я... полагаю, — говорит он, в основном, чтобы признать, что он услышал то, что она сказала.
— Расслабься, хорошо? У тебя есть время. Тебе не нужно выяснять все сразу. Нет никакой спешки, и нет неправильного ответа. Просто... сделай глубокий вдох и не торопись.
— Хорошо, — бомочет он, в основном просто по привычке. — Спасибо, Нэнс.
— Ты в порядке? — говорит она тем же нерешительным спокойным голосом.
Это может стать для него последней каплей, и он чувствует себя настолько обессиленным, что ему хочется рухнуть прямо на пол в кухне.
— Нормально, — говорит он, изо всех сил стараясь звучать как можно безучастно. — У тебя уже есть планы на день рождения?
— Пока никаких, — говорит она, удивленная внезапной сменой темы. — Он будет только через месяц, а что?
— Просто интересно. Когда мама позвонит и спросит, что тебе подарить, что мне ей сказать?
— Я не слишком много думала об этом. Дай мне немного времени, и я дам тебе знать, хорошо?
— Конечно.
— Хорошо, мы скоро поговорим, — какое-то время она молчит, и он слышит тихий вздох. — Все будет хорошо, Майк. Ты ведь знаешь это, правда?
И он ненавидит то, каким тоненьким становится его голос, ненавидит то, как жалко он звучит, когда спрашивает:
— Да?
— Да, — она говорит с такой уверенностью, что Майк не может не поверить ей, хотя бы немного. — Что бы ты ни решил, что бы ни случилось, ты же знаешь, что я на твоей стороне, верно?
— Да, я знаю. Спасибо, Нэнс.
— Хорошо, позвони мне в ближайшее время, — Она колеблется мгновение, прежде чем добавить, — Люблю тебя.
— Я тоже тебя люблю, — говорит он и на самом деле имеет это в виду.
Следующие несколько дней проходят в вихре эмоций, которые он не знает, как даже просто начать анализировать. Он изо всех сил избегает Уилла, придумывая отговорки о предстоящих экзаменах – которые на самом деле уже скоро, и ему, вероятно, следовало бы сосредоточиться на них, но в данный момент у него нет на это сил, так что об этом не может быть и речи. В более спокойные моменты, когда у него есть возможность перевести дух, он вспоминает, что Нэнси сказала ему подумать.
И он думает.
Первый шаг – перевести их обсуждение во что-то приемлемое. Нэнси не обвиняла его в том, что он гей – мысль об этом вызывает в его сознании ярко-красный сигнал тревоги – она просто спросила его, хочет ли он поцеловать Уилла.
И он хочет поцеловать Уилла. Ладно. Хорошо. Это легко, потому что он уже давно об этом думает. Но, в самом деле, кто может его винить? Уилл – красивый парень, и кто угодно может это признать. В этом нет ничего романтического, это просто факт жизни. Неужели он должен проводить все свое свободное время рядом с Уиллом и не хотеть его поцеловать? Это не гейство. Это называется «иметь глаза».
Но... ладно. Если он хочет целоваться с парнями, даже если с одним, это... немного по-гейски. Не так ли? Ну, может быть, он на один процент гей. Это разрешено? Меняет ли количество поцелуев, которые он себе представляет, эту цифру? И он думает не только о поцелуях. Потому что... иногда он думает и о других вещах. Например, о том, как хорошо, как естественно Уилл прислонялся к нему во время просмотра фильма той ночью. Он провел гораздо больше времени, чем хотел бы признать, вспоминая ту ночь, думая о теплой тяжести Уилла на своем плече и пытаясь представить сценарии, в которых он мог бы убедить его сделать это снова. И, может быть... может быть, это не то, чем занимаются друзья.
Уилл – его друг, и он любит его. Он знает это. Он любит всех своих друзей. И конечно, его дружба с Уиллом всегда была немного другой, чем-то немного большим, но... это они. Они – Майк и Уилл. Они всегда были такими. И, возможно, все это, в сочетании со всем тем временем, которое они провели вместе после переезда, и оставило его в замешательстве.
Кроме того, если бы он действительно был геем, ему бы нравился больше, чем один парень. По крайней мере, он так думает. Он не совсем понимает, как это работает, но до недавнего времени он был полностью уверен, что он натурал, и раньше ему нравилось больше двух девушек. Это звучит неправильно – то, что он может быть геем, если ему нравятся девушки и при этом один-единственный мужчина.
Его мысли необъяснимым образом обращаются к Райану и к тому, как беззаботно и уверенно он закидывал руку на плечо Майка или обнимал Уилла. Воспоминание о том, как Райан стоял позади него, пытаясь научить его бросать, заполняет его разум, о том, как его рука обхватила запястье Майка, как его грудь прижалась к его плечу, как его дыхание, горячее и несвежее от пива, пробежало по его уху, вниз по шее...
Хорошо. Может быть, он на два процента гей.
Но он не чувствует к Райану того же, что и к Уиллу. Он едва знаком с Райаном, и, хотя ему нравится его общество, их недолгое общение ничто по сравнению с тем, через что прошли они с Уиллом. И то, что он может признать, что другой мужчина привлекателен, еще ничего не значит. Не похоже, что он запал на Райана.
Так что, какие бы чувства он к нему ни испытывал, они не являются хорошим мерилом для этого странного маленького кризиса. И с этим тупиком он застревает в очередной петле мысли, блуждая по бесконечным кругам, не приближаясь к ответу.
Однажды ночью он уже почти засыпает, когда его мысли возвращаются к Эдди, старой ране, которую он старается не открывать слишком часто. К тому времени, когда он умер, Майк уже знал нескольких людей, которых они потеряли из-за Изнанки, но никогда это не был кто-то настолько близкий. Он так восхищался Эдди, его творческим умом и тем, что ему было абсолютно все равно, что о нем думают другие. Он тоже был уверен в себе, но, в отличие от Райна, его уверенность была заработана годами мучений и травли, хулиганами и их безразличными зрителями, издевавшимися над ним при каждом удобном случае. И он взял эту уверенность и использовал ее, чтобы защитить других детей от той же участи, таких же ботаников и изгоев, как он, и Майк всегда смотрел на него и на то, как он, не боясь, смотрел в глаза нападавшим, как на пример.
Он скучает по Эдди, сейчас больше, чем когда-либо. Было бы здорово поговорить об этом с кем-то вроде него. Конечно, у него есть сестра, и она старалась изо всех сил, но попытка объяснить ей, что у него могут быть чувства к брату ее парня, была, возможно, самым унизительным опытом в его жизни. Если бы Эдди был здесь, он бы обнял Майка за плечи и произнес речь о том, что вообще-то быть геем – это нонконформизм, и если бы Майк был геем, это сделало бы его в десять раз круче. Он, конечно, посмеялся бы над ним, но Майк скучал и по этому. Ему всегда нравилось, когда Эдди дразнил их, подкалывал и трепал его волосы, это всегда как бы оседало у него в животе, извиваясь и извиваясь странным, хихикающим образом.
Оу.
Хорошо. Значит, три процента. Он на три процента гей.
Нэнси дала ему еще один совет. Он изо всех сил старался игнорировать его, но прошла неделя, а он так и не смог найти объяснение своему поведению, так что он знает, что ему делать дальше.
Однажды он возвращается домой с занятий и застает Уилла склонившимся над учебником на полу в гостиной, его ноги под журнальным столиком.
— Привет, — здоровается Майк, закрывая за собой дверь. — Как получилось, что ты занимаешься здесь?
— Не знаю, — говорит Уилл, глаза все еще прикованы к страницам. — Освещение лучше.
Это могло бы иметь смысл, если бы он работал над картиной или чем-то подобным, но на самом деле он просто делает заметки в учебнике. Майк решает не задавать вопросов.
Он присоединяется к Уиллу в гостиной, ложится на диван, задирает ноги вверх, и смотрит на затылок Уилла. После разговора с Нэнси они почти не общались – он был слишком встревожен и смущен, чтобы рисковать находиться рядом с ним, так как боялся, что может проговориться.
Но ему нужно это сделать. Он дает себе минуту, чтобы собрать все свое мужество, и говорит:
— Могу я тебя кое о чем спросить?
— Хм? — говорит Уилл, не отрываясь от своего занятия.
— Ладно, только... только не злись, хорошо? — Уилл поворачивается к нему, приподнимая одну бровь. — Это не что-то плохое, — быстро заверяет его Майк, — это просто не то, о чем мы часто говорим.
— Хорошо? — говорит Уилл, все еще настороженный. — В чем дело?
— Как ты узнал? Что ты гей?
— О, — брови Уилла сходятся вместе, он выглядит немного встревоженным. Чего бы он ни ожидал услышать от Майка, это явно было не оно. — Почему ты спрашиваешь?
— Ты никогда не говорил мне.
— Да, но почему?
— То есть, я думаю, я просто принял это, когда ты сказал нам, — говорит он, изо всех сил пытаясь придумать правдоподобное объяснение. — Но я бы хотел понять, понимаешь?
Уилл обдумывает ответ около минуты.
— Я не совсем уверен. Я имею в виду, вот как ты узнал, что ты натурал?
Ух ты, какой отличный вопрос, Уилл! Майк пожимает плечами, не доверяя себе в том, чтобы дать лучший ответ словами.
— Я не знаю, я думаю. Не то чтобы у меня был какой-то конкретный момент, когда все встало на свои места. Я думаю, что Снежный бал был первым разом, когда мне действительно пришлось столкнуться с этим, понимаешь? Когда Ханна пригласила меня на танец, и я чуть не обделался, — он говорит быстро, на его лице легкий румянец. — Так что я знал тогда, но не то чтобы я не знал раньше. Потому что даже до этого, когда я думал об этом, я... всегда представлял, что меня пригласит на танец какой-нибудь парень.
— Правда? — спрашивает он с улыбкой, вспоминая маленького Уилла из средней школы в свитере и галстуке. — Кто?
Уилл краснеет еще сильнее, отводя взгляд.
— Я имею в виду, это был не кто-то конкретный, реальный. Просто парень. Я не знаю. Он всегда был похож на Киану Ривза.
Улыбка на лице Майка становится ласково-дразнящей, когда он наклоняется.
— Правда?
— Заткнись, — простонал он, зарываясь лицом в ладони. — Это хуже, чем каминг-аут. Боже.
— Прости, прости, — говорит он, подталкивая его в плечо. — Продолжай.
— Я не знаю, — продолжает он, поднимая лицо из своих ладоней. — Сейчас легко оглянуться назад и подумать, что я всегда знал. Но какое-то время я избегал думать об этом. Пока больше не смог избегать, правда.
— И когда это было?
— Т-ты знаешь. Например, Снежный бал. Когда все начали заводить подружек, и мне пришлось признать, что это не то, чего я хочу. Это был не один момент.
— Хорошо, но когда ты понял. Как ты узнал наверняка? Как ты понял, что это не было ошибкой?
— Почему ты вдруг спрашиваешь обо всем этом? — говорит Уилл, неловко сдвигаясь.
Майк хмурится, не желая лгать, но и не желая называть истинную причину. Он старается держаться как можно ближе к правде.
— Я не знаю. Я просто думал о том, как ты спросил меня, что заставляет меня чувствовать себя неловко. И я не знал, потому что никогда не думал об этом раньше. А лучший способ что-то выяснить – это собрать больше информации, верно? Проанализировать данные. И все в таком духе.
Уилл кивает, не глядя в глаза.
— Логично.
— Извини, если ты не хочешь говорить об этом...
— Нет, все в порядке. Я просто... никто не спрашивал меня об этом раньше, вот и все.
Что-то в этом простом заявлении поражает Майка в самое сердце. Хотя его никогда не спрашивали о том, откуда он узнал, что ему нравятся девушки, люди спрашивали о девушках постоянно. Друзья, родители, дальние родственники на праздниках – их первым вопросом всегда был: «Не познакомился ли ты с какими-нибудь симпатичными девушками за последнее время?»
Это раздражает, это глупо, и он ненавидит каждый раз, когда эта тема всплывает. Но что-то в том, что Уилла, вероятно, вообще никогда не спрашивают, кажется таким удручающим. Ему интересно, насколько одиноким чувствует себя Уилл. Он задается вопросом, похоже ли это на то, что он чувствовал весь первый год колледжа.
— Я не знаю. Я чувствовал, что это была ошибка. Я чувствовал, что я был... — голос Уилла срывается, и он делает минутную паузу, собираясь с мыслями. В его словах есть что-то знакомое, какое-то далекое воспоминание, которое он глубоко запрятал, но прежде чем Майк успевает копнуть глубже, Уилл делает глубокий вдох и продолжает. — Но у меня также просто... не было времени, чтобы подумать об этом, понимаешь? Я не задумывался об этом до тех пор, пока не начались все события с Изнанкой, а к тому времени мы были так заняты всем этим, что я просто постарался забыть об этом. Я решил, что смогу разобраться с этим, когда все закончится. Или же я умру, и мне вообще не придется с этим разбираться.
Он произносит последнюю часть так легкомысленно, что это шокирует Майка, и он смотрит на него в тревоге.
— Уилл.
— Расслабься, я не это имел в виду. Я просто имел в виду, что тогда было много всего, что пыталось убить меня. Я как бы думал, что по крайней мере одна из этих вещей добьется успеха.
После того, как он уже побывал на похоронах Уилла, мысль об этом не слишком то приятна.
— Болезненно, — бормочет он.
Уилл пожимает плечами, не обращая внимания.
— Я не знаю. Это звучит плохо, но я думаю, что в конце концов это помогло.
— Правда?
— Да, то есть, конечно, это было хреново. Но после того, как я оказался в ловушке, а потом одержим, и после всего, что случилось после этого, всего, что случилось со мной, я просто как бы... принял это. Потому что если я смог справиться со всем этим, я смогу справиться с чем угодно, верно? Ничто из того, что кто-то говорит мне о том, что я гей, не будет хуже, чем борьба с монстрами из другого измерения.
— Правда? — снова спрашивает Майк. — Так легко?
— Это не было легко. Не знаю. Это краткая версия, я думаю. Но когда я понял, что это не изменится, я перестал бороться с этим, — он крутит в пальцах ручку, уставившись на нее. — И я думаю, когда я, наконец, рассказал вам, ребята, об этом, и ничего плохого не произошло... я не знаю. После этого я просто перестал беспокоиться.
— Ты действительно думал, что мы все просто бросим тебя, или что-то типа того?
— Это звучит плохо, когда ты так говоришь, — говорит Уилл, выглядя немного пристыженным. — Но, я имею в виду... вроде того. Я так долго готовился к этому. Худший сценарий и все такое, верно? И когда вы все меня поддержали, мне потребовалось очень много времени, чтобы начать в это верить.
Майк откидывается на спинку дивана, внимательно наблюдая за Уиллом. Он не хочет прерывать его, но Уилл выглядит таким грустным, таким побежденным, что он уже подумывает о том, чтобы протянуть руку и обнять его.
— Я не знаю. Иногда мне кажется, что я преодолел это, а иногда нет. Думаю, кое-что из этого всплыло на днях. Когда мы ссорились? Я столько лет говорил себе, что потеряю вас всех, что я знал, что все это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Что это лишь вопрос времени. Я все ждал, что вот-вот все рухнет. Я был так убежден, что если я буду слишком много... если я буду слишком геем, вы все взбеситесь, и я все равно вас потеряю.
— Это не... — пытается объяснить он, пытается успокоить, но Уилл поднимает руку, и он замолкает.
— Прости. Я просто недавно думал об этом. В ту секунду, когда я подумал, что это может быть так, я... ну, ты видел, что произошло. Я как бы взорвался, не дав тебе ни единого шанса. И я думаю, что это было не совсем честно по отношению к тебе. Я просто был уверен, что это конец. Что это неизбежно. Я знал, что он наступит, и я просто хотел покончить с этим. Вытолкнуть тебя, пока у тебя не было возможности решить, уходить тебе или нет.
— Да, ну, думаю, я понимаю. Ты был напуган. И я вроде как заслужил это, — он действительно не хочет больше тратить время на размышления о той ссоре, горячий стыд за нее снова захлестывает его. — Но я вернулся.
Уилл откидывает голову назад на диван, смотрит на него теплыми глазами и мягко улыбается.
— Ты всегда возвращаешься.
Майку приходится повернуть голову, чтобы скрыть ухмылку, жар поднимается по шее и по щекам. Он знает это, они оба знают, но это все равно очень важно, когда Уилл так прямо говорит об этом. Они всегда находят дорогу друг к другу.
Несколько минут они сидят в комфортной тишине, и Майк играет с пуговицей на рукаве своей фланелевой рубашки, расстегивая и застегивая ее несколько раз, прежде чем его мысли возвращаются к телефонному разговору, который он слышал на днях.
— Ты говорил с Дэнни? — спрашивает он, стараясь говорить спокойно.
— Немного, — отвечает Уилл, глядя на него с легким подозрением. — А что?
— Я извинился той ночью, в доме с привидениями. Не знаю, сказал ли он что-нибудь. Но я просто хотел убедиться, что все в порядке.
— О. Да. Он в порядке. Все в порядке. Мы в порядке.
— Ты уверен? В прошлый раз он не выглядел очень счастливым, когда увидел меня.
Уилл язвительно усмехается.
— Возможно, он и не был рад. Но это неважно, он не начнет ничего.
— Да, но... — Майк делает глубокий вдох, чтобы подготовиться к следующему предложению. — Я имею в виду, я не хочу, чтобы все было странным. Я знаю, что он не твой парень, но если вы начнете встречаться по-настоящему, я не хочу, чтобы между нами было напряжение или что-то в этом роде. Я буду спокойно к этому относиться, обещаю.
— Мы не... начнем встречаться. Все не так.
Ох. Ну, это не та информация, которую он надеялся получить, но все равно это очень интересная информация.
— Но... я думал, он тебе нравится.
— Он мне нравится, дело не в этом. Но это также... просто не так. Мы оба это знаем. Мы не подходим друг другу, — он пожимает плечами. Майк, должно быть, смотрит на него, потому что он вздыхает и заговорщически наклоняется. — Ему нравится кантри, Майк.
— И это твоя причина?
— Я не могу провести остаток жизни, слушая Кенни Роджерса. Этого не будет. Знаешь, я как-то пытался поставить The Cure? Мы не прослушали и одной песни, прежде чем он начал жаловаться.
— Ого, — говорит Майк, сарказм сочится из каждого слога. — Звучит ужасно для тебя.
— Я знаю, что с твоим музыкального вкуса есть свои проблемы, но, по крайней мере, ты позволяешь мне выбирать, когда мы вместе.
— Кантри-музыка действительно является для тебя препятствием?
Уилл пытается придумать объяснение, но в итоге снова пожимает плечами.
— Слушай, это не такая уж большая проблема.
— Значит, вы, ребята, просто разошлись?
— У нас все хорошо, — говорит Уилл, что является самым разочаровывающий ответ, который он только мог дать.
— И ты просто... не против этого? — Уилл снова пожимает плечами, снова сжимаясь в себе. Майку приходится сдерживать себя, чтобы не закатить глаза. — Почему? И не говори про кантри.
— Потому что... — Уилл останавливается, вздыхая. — Я знаю, это глупо, и я знаю, что никогда не получу этого, но, ну... — он замолкает, хмурясь.
— Что?
— Ничего, — он пренебрежительно машет рукой. — Это глупо.
— Да ладно, это не глупо.
— Ты будешь смеяться.
— Не буду.
— Ладно, я просто хочу чего-то более романтичного, чем это. Я знаю, что для меня нереально ожидать кого-то, кто будет держать меня за руку, идя по улице. И это нормально, правда. Но я просто... — он останавливается, прикусывая губу, чтобы скрыть улыбку. — Я не знаю. Чего-то немного большего. Я не хочу целоваться на диване в общежитии колледжа до конца жизни.
— И он не сделает этого для тебя?
— Я имею в виду, я и не жду от него этого. Он не мой парень.
— Но... ты хочешь, чтобы он это сделал?
— Я бы хотел, чтобы это сделал мой парень. А Дэнни просто не такой человек.
— Значит, ты не хочешь с ним встречаться, потому что он не романтичный?
— Да, и он сказал мне, что не хочет отношений. И это нормально, серьезно. Я... ничего не жду. Он милый, но я не возлагаю надежды на кого-то, с кем, как я знаю, ничего не получится.
— Значит... если бы он был романтиком, все было бы по-другому?
— Если бы он был романтиком, он не был бы Дэнни, — говорит он с коротким смешком. — Независимо от моих чувств, я уже сказал тебе, что это взаимно. Дэнни тоже не хочет со мной встречаться.
— Ну, это чушь. Так и есть, — настаивает он, когда Уилл бросает на него возмущенный взгляд. — Любой, кто узнает тебя и не захочет с тобой встречаться, просто тупица.
Уилл смотрит на него, выражение его лица не меняется.
— О чем ты говоришь?
— Я серьезно. Он познакомился с тобой, знает, какой ты хороший, умный, добрый и красивый, и не хочет с тобой встречаться? Его потеря.
Он чувствует небольшой трепет, наблюдая, как румянец Уилла усиливается и спускается по его шее.
— Майк, ты просто смешон.
— Что? Я прав. Я просто говорю, что понял, что ты самый лучший человек в мире, когда нам было пять лет. И если Дэнни этого не понимает, то он глупее, чем ребенок в детском саду.
— Прекрати, — бормочет он, снова возвращаясь к своему учебнику, чтобы легче игнорировать все, что говорит Майк.
— Нет! Ты можешь лучше. Любой, кто узнает тебя и не захочет с тобой встречаться – тупица.
— Любой? — спрашивает Уилл, вытягивая слоги опасным тоном.
Майк решает удвоить ставку.
— Да.
Уилл с легким щелчком кладет ручку на стол и окидывает его испепеляющим взглядом. Еще до того, как он открывает рот, у Майка возникает гнетущее чувство, что ему очень не понравится то, что он скажет.
— Ты знаешь меня и не хочешь со мной встречаться.
Майка всегда немного шокирует, когда Уилл огрызается в ответ. Обычно он такой сдержанный, и хотя он совсем не тряпка, он совсем редко переходит в наступление.
Майк на мгновение замирает, чувствуя, что находится где-то между обидой и желанием ответить на вызов.
— Ну, это... неважно. Мы уже выяснили, что я тупица. Хватит надо мной смеяться.
Уилл смеется, но смех получается натянутым , коротким и совсем не похожим на его обычный.
Он зашел слишком далеко, и он это знает, потому что Уилл набирается смелости сказать что-то подобное только тогда, когда он действительно раздражен. И он должен остановиться, действительно должен, но Уилл все еще ничего не сказал о предполагаемой ссоре с Дэнни, и Майк не знает, сколько еще он сможет продержаться, не зная, что именно произошло.
Вместо этого он меняет тактику.
— Мы уверены, что Дэнни втайне не хочет встречаться с тобой? Например, не думаем ли мы, что он просто скрывает это, потому что слишком смущен, чтобы сказать об этом?
Уилл смотрит на него так, будто он сошел с ума.
— Да, мы уверены.
— Нет, не уверены. Я не убежден.
— О Боже, — стонет он.
— Ладно, если Дэнни придет и попросит у меня совета...
Уилл фыркает.
— Зачем ему спрашивать у тебя совета?
— Из-за моей мудрости лучшего друга! — говорит Майк, прижимая руку к сердцу так, будто его эго уязвлено. — Очевидно же. Допустим, он позвонит мне и спросит..
— Он не хочет с тобой разговаривать. С чего бы ему спрашивать у тебя совета лучшего друга?
— Потому что я твой лучший друг. А теперь помолчи. Если Дэнни придет ко мне и будет, умоляя на коленях, спрашивать, как устроить для тебя романтический вечер...
Уилл изо всех сил пытается сдержать улыбку, что означает, что это работает.
— Действительно маловероятный сценарий, но продолжай.
— Ты хочешь, чтобы я сказал ему, что ты хочешь все девять ярдов? Большой, романтический ужин при свечах? Лепестки роз на кровати? Шампанское и клубнику в шоколаде?
Улыбка все еще на лице Уилла, но она застывшая, как будто он остановил ее на полпути.
— Я знал, что ты будешь смеяться надо мной, — говорит он совсем тихо, почти шепотом.
— Я не смеюсь над тобой! — говорит Майк, садясь и наклоняясь вперед. — Серьезно, я хочу знать. Это будет мое примирение с Дэнни. Так мы с ним исправим все.
— Хорошо, если Дэнни когда-нибудь заговорит с тобой снова, пожалуйста, не говори ему ничего подобного.
— Что? Ты не любишь клубнику? — говорит он, придвигаясь ближе и указывая обвиняющим пальцем. — Я знаю, что ты любишь клубнику! Я знаю, что это твой любимая ягода. Ну, сейчас это так. Раньше ты любил персики, пока не заболел кишечным гриппом и тебя не вырвало ими, когда ты гостил у бабушки одним летом.
— Почему ты заставляешь меня думать об этом? — с отвращением отмахивается Уилл. — Я не говорил, что не люблю клубнику, я просто сказал... Почему мы говорим об этом? Он даже не попросил тебя о помощи!
— Что, я не могу попытаться помочь своему лучшему другу найти любовь?
— Нет, если ты собираешься вести себя странно! — Уилл всегда нервничал из-за таких вещей, из-за романтики, свиданий и любви. Майк смотрит на него, делая свою лучшие щенячьи глазки вместо ответа. Видимо, это производит какой-то эффект, потому что Уилл вздыхает и продолжает. — Слушай, если он попросит совета, скажи ему, чтобы он перестал включать Кенни Роджерса.
Майк смеется.
— Договорились.
— С каких это пор ты романтик? Откуда ты взял шампанское и лепестки роз?
— Эй, я отличный парень! Супер романтичный.
— Я знаю, что ты не делал ничего подобного для Оди.
— Я подарил ей цветы! — протестует он, но Уилл только поднимает одну бровь в ответ. — Ладно, я готовлюсь к следующему разу. Что ты хочешь от меня?
— Не лепестков роз, — ухмыляется ему Уилл.
Майк ударяет его в плечо.
— Так чего же ты тогда хочешь?
— Я не знаю. Я не думаю об этом, поскольку знаю, что ничего этого не произойдет. Никто не собирается делать для меня какой-то большой, романтический жест, так что у меня нет никаких идей. Я не думаю, что это должно быть что-то конкретное. Просто... — он прерывается, взгляд блуждает по потолку. — Кто-то, кто знает меня достаточно хорошо, чтобы понять, что мне нравится. Это имеет смысл? Мне не важно, что именно это будет, просто кто-то, кто знает, что мне нравится, и заботится обо мне настолько, чтобы сделать это, — он пожимает плечами, щеки все еще слегка розовые.
— Да, это имеет смысл.
— Не то чтобы это имело значение, хотя. Это было бы просто приятно.
— Почему ты продолжаешь так говорить? — хмурится Майк.
— Что ты имеешь в виду?
— Ты ведешь себя так, будто это так странно, что кто-то хочет с тобой встречаться. Как будто этого никогда не случится. Или как будто ты не заслуживаешь всех этих романтичных вещей, о которых ты говоришь.
— Я...
— Потому что ты заслуживаешь. Заслуживаешь. Ты не сумасшедший, если хочешь лепестков роз, или чтобы твой парень водил тебя на свидания. Ты действительно заслуживаешь этого. И ты не должен убеждать себя, что это не так.
Уилл не смотрит на него, отказываясь повернуться, но Майк слышит дрожь в его голосе, когда он заговаривает.
— Но я действительно не хочу лепестков роз, — он наполовину смеется, вытирая глаза.
Майк улыбается в ответ.
— Ты продолжаешь так говорить, но я действительно думаю, что ты поменяешь мнение насчет этого.
— Представь себе уборку лепестков роз. Столько работы.
— Речь идет о романтике, Уилл, перестань быть таким практичным.
— Что романтичного в мертвых листьях?
— Лепестках. И это розы! Это, типа, самый романтичный цветок.
— Как скажешь, Майк, — но на его лице появляется эта глупая, теплая улбыка, когда он говорит это, и внезапно желудок Майка делает сальто, и ему приходится рухнуть обратно на диван и смотреть в потолок, пока это не проходит.
Проходит несколько минут, прежде чем Уилл нарушает тишину.
— Кстати, спасибо, — говорит он, снова устремив взгляд на учебник.
— За что?
— За то, что спросил, — он снова пожимает плечами. — Просто приятно, что тебе не все равно.
— Конечно, мне не все равно, — говорит Майк, голос низкий, и это вызывает еще одну улыбку.
— Ты уже поел? — спрашивает Уилл, и он качает головой, внезапно осознавая, насколько он голоден. — Мы должны заказать что-нибудь. Я совсем не хочу готовить.
— Конечно. Пицца?
— Мне подходит, — говорит Уилл, потягивается и закрывает учебник, а затем встает и идет к телефону, чтобы сделать заказ.
Майк расслабляется на диване, чувствуя себя странно умиротворенным. Всю неделю он сходил с ума от мысли, что влюблен в другого парня, и последствия этого потрясли его до глубины души. Обнаружение того, что он мог ошибаться в чем-то настолько фундаментальном для себя, перевернуло все с ног на голову и вывернуло его жизнь наизнанку... Окей. Может быть, ему стоит использовать другую метафору.
Через несколько минут Уилл присоединяется к нему на диване, скидывая ноги Майка и накрывая их обоих одеялом. Они проводят остаток ночи, смотря «Индиану Джонса» и болтая, и Майк не может не думать о том, как просто все это. Все кажется таким естественным, таким комфортным. И действительно, если бы они встречались, что бы изменилось? Возможно, они бы обнимались, а не лежали на разных концах дивана, но и что с того? Они и так иногда это делают. Едва ли что-то изменится.
«Кто говорил о влюбленности?» – спросил он у Нэнси, задыхаясь и паникуя. Но сейчас, когда он смотрит на своего лучшего друга, эта мысль уже не так пугает его.
Может быть, если влюбленность – это что-то вроде этого, то в ней вообще нет ничего страшного.