Брак по договору [Zayn Malik]

Кажется, если бы не растекшаяся под глазами тушь, то Селена бы точно и не вспомнила ничего.
Она выговорилась, и ей значительно легче теперь.

Она почему-то абсолютно не волнуется с Зейном в гостиной столкнуться, на его взгляд пылающий наткнуться, на новую ссору нарваться.
Она пассивная абсолютно.

      Гомез даже не представляет, как заговорит с ним, как на появление его отреагирует.
Она пассивная здесь. В спальне.
Она здесь дверью перед его носом хлопнуть может хотя бы.

Но спускается всё ровно. Бедрами бодро повиливая, уже мысленно ликуя от того, что Зейна в гостиной нет, волосами, в хвост собранными, мотает, на кухню проходит.

И пассивность эта, как и предполагалось, улетучивается куда-то, когда она парня с Тришей на кухне застаёт.
Миссис Малик рукой по щеке колючей его ведёт и на носочки поднимается, чтобы в другую щёку поцеловать.

- Хорошо, - она волос ему поправляет. - Я тебя поняла, - и отвлекается от него, на брюнетку взгляд переводя. - Доброе утро, дорогая.

- Здравствуйте, - как-то сковано отвечает. - Я помешала, наверное.

- Нет, нет, - Триша её наоборот за руку к себе тянет и на талию руку свою прикладывает.

А у Зейна уже глаза огоньками бешеными блестят. Взглядом кареглазую испепеляет.
Он остыл ведь. Остыл уже совсем.
Не злиться уж точно. Да и на что?
Ему мало просто, наверное. Его с головой накрывает снова, этот вкус дорогого виски ощущается сразу.

Помешала.

На него мать лишь сдавленно смотрит, мысленно успокоиться заставляя.

- Я понимаю, что всё это не по душе вам, что это не лучший путь, который вы бы могли выбрать, - она друг напротив друга ставит практически. И своим словам сама не верит. А у него на языке так грязь и крутится. Так ляпнуть, что это самое хреновое, что случиться с ними только могло, хочется. - Но раз оно вот так всё вышло, то вы оба, - она ударение особое делает, на сына посматривая. - понимать должны, что вы - это уже вы. Отдельно. И, ссориться и ругаться из-за нашихпроблем вы не должны тем более.

Гомез взгляд стеклянный на парня поднимает.
И его не куда... Его в неё накрывает. Ей. Её запахом, её взглядом, её вздохом, выдохом, её жестом, её грудью, на вдохе поднимающейся.
Его всего туда...
И виски этот гребаный не для истерики новой пробуждается. Далеко не для того.

Он её аромат по памяти ноздрями тянет, насколько близко он стоял вчера с ней вспоминая. Напряжение её вспоминая.
Ему в любом состоянии нравится.
Ему в любом состоянии крышу она сносит.
Она сносит. Не виски горький.
Теперь она. Не блондинки полуголые.

И за долю секунды в его глазах всё абсолютно мелькает.

- Я надеюсь, всё в порядке, - она теперь к Селене обращается, а та в ответ лишь головой кивает кратко. - Ну... Мне пора.

- Отвезти тебя?

- Нет. Я с Меделин.

Меделин.
Кажется, она с Селеной лишь пару минут знакома, а Гомез уже от неё за несколько метров в обратную сторону рвётся.
Не самое приятное знакомство, как оказалось.

- Так... Может, - давит из себя, решительный вдох делая. - Чай или кофе?

- Спасибо, - Триша улыбается как-то удивлённо. Вряд ли кто-то из тех девушек, с которыми она в этом доме сталкивалась ранее, ей предлагал попить чай вместе. Определенно, это лучшее решение для него. - Но нам ехать надо.

Женщина девушку снова по спине гладит, прощается и с сыном в прихожую удаляется.

А она момент уже выжидает. Ладонями в стойку упирается и взгляд пустоту прожигает, уже последующие фразы в голове складывая. И всё напрочь пропадает, когда он в дверном проёме останавливается, плечом в косяк упираясь.

- Слушай, я правда переборщила вчера, - куда-то в ноги ему глядя, а он лишь головой качает.

- Согласен, ты переборщила.

      Гомез бровь возмущённо одну изгибает, на него взгляд строгий нацелив.
А он смеётся.
И что-то не стягивает уже в животе от напряжения. Ей удобнее становится от того, что он простой такой. От того, что он порой всё-таки близкий по духу такой. Близкий и с издевкой. Близкий, простой и приятно непредсказуемый.

- Ладно, ладно, - он перед стойкой это останавливается, и она даже так ресницы его длинные видит уже.

Захрена? Захрена мужика такие ресницы фантастические?

- Я тот ещё провокатор, - он руки под грудью складывает, будто всё ровно не доволен чем-то. Будто всё ровно её отчитывает, а не сам извиниться пытается. - А ты сказала всё так, как оно и есть. Порой всё-таки нужно напоминать.

      От него не пахнет алкоголем уже. От него опять привычно по-мужски пахнет. По-домашнему как-то, с его духами смешано, её запахом перебито.
Её запахом сбито. Всё здесь её запахом к чертям снесено, как волной смертоносной.
А его запах этот... Без виски всякого пьянит.
Кажется, у него теперь внизу живота всё крутит, потому что барьер между ними ещё. Потому что всё может, но не её. Теперь уже нет.

Она в тупике теперь, потому головой просто качает.
А ему так и хочется ляпнуть что-то. Поговорить ему хочется.

- Значит, - всё-таки слова из себя вытягивает, чтобы разговор продолжить. - Всё? - а она смотрит недоуменно. - Мир? - по-детски как-то. - Окончательно на этот раз?

- На этот раз? - усмехается кареглазая, взглядом, непривычно блестящим, по нему пробегая. - Да, да.

И ему её переспросить ещё раз десять хочется, наверняка чтобы.

- И мы не будем в эту молчанку долбаную играть опять?

Я бы в кое-что другое поиграла.

Она плечами неоднозначно пожимает, будто сама ответ найти в тишине пытается. И неуверенно головой в знак отрицания качает, всё же улыбку жизнеутверждающую растягивает.

- Не будем.

Наверное.

Она в кружку уже кипяток наливает и опять взгляд на него ведёт.

- Слушай, раз на то пошло, - рукой по бедру ведёт. - Мне на работу сегодня. Ты не мог бы отвезти меня?

      Эта линия бёдер её идеальная, из тонкой талии выходящая, туманит просто.
Он сам себе отчёт о том, что губы непроизвольно облизывает и нижнюю губу закусывает, не отдаёт.
В прострации где-то.
И тело уже отдельно от мозга работает, отчётность абсолютно ни о чем не отдавая.

Пальцами на глаза слегка надавливает, взгляд в другую сторону направляя.

- Без проблем.

У неё улыбка какая-то слабо видная, но хитрая.
Может, кокетливая даже.
Едва ли ни месяц тишины на обоих отразился негативно, что они за пару минут нормального общение одежду друг с друга сорвать готовы. Он. Готова.
А ей поиграться лишь бы.

Потому на работу она платье то самое бардовое с вырезом на ноге надевает. (Даже просто потому что исхудала сильно, что штаны действительно на ремень затягивать туго придётся.)
Чтобы улыбку свою довольную рукой закрывать, в другую сторону голову отворачивая, когда он нервно щетинистую щёку почесывает, на её колени голые посматривая.
А колготки капроновые азарта лишь добавляют. Он бы с удовольствием на стрелку, по ноге её бегущую, смотрел, когда это колготки с треском под его пальцами рваться начнут. Он бы поясок декоративный у неё на талии расстёгивал бы медленно, чтобы с ней поиграться. А горло платья этого нарочно оттягивал бы сильно, чтобы в ключицы поцеловать. Не снял бы. Под тканью пальцами искать всё интереснее.

      А Гомез лишь лицо серьёзное сделать пытается, чтобы в его сторону посмотреть случайно, чтобы снова на взгляде голодном подловить. Несколько раз взглядами друг с другом сталкиваются. И они друг друга насквозь уже просекают.
У неё взгляд лисий, хитрый, а у него жадный, как она хочет. Как ей нравится.
Но до последнего тянуть будут.

Она пальто застёгивает, когда они к больнице подъезжают уже, и он взглядом её цепляет ещё больше.
Чтобы ему на трое суток хватило.
Но ему мало будет. Ему больше надо.
Ему её надо.
Дома, не на работе.
В руках его, в постели его.

- Позвонишь, - бубнит в ладонь, к губам прижатую.

Он матом ругается, когда она дверь за собой закрывает и от машины на расстояние небольшом совсем поворачивается, чтобы так помахать ему невинно, пальцами по воздуху ледяному будто постукивая.

На часах восемь вечера уже. Если не девятого половина.
Разве, мать вашу, он уснёт теперь.

      Селену на работе встречают все по-другому как-то.
Она улыбается во все 32 свои практически, потому и смотрят на неё все подозрительно как-то, когда она в сестринскую проходит не спеша, и в окно выглядывает осторожно, лишь свист колёс по асфальту улавливая.
Адриана смотрит не понимающе, мысленно с тем телом полу высохшим ещё пару дней назад сравнивая.
Она ей кажется, выпить предложить хотела, чтобы расслабиться и поговорить.
Но та другой способ расслабиться нашла.

А Зейна ломать от той мысли, что он про кольцо сказать ей забыл.
Вчера ещё заметил, что того золота, на её пальчике поблескивающего, нету до сих пор.

- Так, - Адриана следом за подругой из сестринской выходит. - Я уже боюсь что-либо сказать, потому что в прошлый раз после моей похвалы твоё настроение испортилось резко.

А та от улыбки избавиться лишь пытается.

- Просто мы оба взяли себя в руки, - губу нижнюю по его примеру закусывает. - Ну, и помирились.

- Помирились, как?

- Словесно, - с давлением кареглазая отвечает.

- Если так, то я даже не представляю, что с тобой будет, когда вы...

- Не будет такого, - улыбка пропадает наконец. Она бровки хмуро сводит, на рыжую посматривая недовольно.

      Но лишь минута. Меньше, может.
Мысли о том, что именно к этому всё и идёт, её подбивают.
Её мысли о нём опять выбивают.
Её будто током бьёт. Только приятно.

      Ей общаться легче. Приятнее. Удобнее.
Когда никаких грузов нету, никаких мыслей посторонних.
Она как каторгу эти три дня рабочих воспринимает.
Уже тяги такой на диванчике полутораметровом в сестринской поспать нету. Никакого желания с коллегами большую часть времени проводить. Большую часть времени на работе находиться.
Она уже действительно домой ходит. К себе.
Где удобно и уютно. Лучше чем в любом месте другом.

И ей скакать от радости хочется, когда Джош её в коридоре подлавливает и говорит:

- Ой, иди домой. Не трави меня мордашкой своей милой, - а у неё улыбка до ушей, когда он палетку с пробирками у неё из рук забирает.

Кажется, он так в начале года ей сказал пару раз, когда она сияла вся: когда родственники с Техаса приехали или Грейси с утра пораньше за что-то от мамы отхватила, от отца защиты не дождавшись.

И её скручивает всю, когда она понимает, что звонить Зейну до смерти боится.
И лишь перед сестринской уверенной будучи, что там нет никого, номер его набирает и в помещение проходит.
Прокашливается и мобильный к щеке прикладывает.

- Привет, - голос уверенно звучит. - Не занят? Сможешь заехать за мной?

И в сестринской уже Адриана с Кассандрой и Кортни тоже домой собираются.

- Уже.

Брюнетка в окно мельком выглядывает, его машины взглядом цепляя.
И всё стабилизируется опять.

Кассандра за её спиной пристраивается и в окно смотрит, понять пытаясь, что её опять такое развеселило.

Гомез форму на платье злополучное меняет и, едва ли не пританцовывая, с девушками прощается.

- Чего она опять такая пушистая? - Кассандра в бок Адриану подталкивает. - Муж перед работой настроение очень хорошо поднял?

А рыжая в ответ лишь головой качает, ту же улыбку ненормальную натягивая.

Гомез в машину шустро запрыгивает, параллельно волосы, от ветра сильно взъерошенные, поправляя.
И ему запаха этого не хватало по-настоящему. Коленок этих голых, по которым у него уже взгляд скользит.
И ему уже не интересно кого-то ещё.
Ему её интересно. Ощутить интересно. Потрогать. Узнать... всю. Везде.

Эта тишина незапланированная ему по вискам бьёт. Он на её пальцы украдкой смотрит и кольца всё ровно не обнаруживает. Момент ищет. Но это не он. Он знает, когда лучше. Знает, когда врасплох.

- Вчера заходила Лидия, - голос его до дрожи, он даже, кажется, эти мурашки, по ногам у неё бегущие, замечает. - Тебя увидеть хотела.

Гомез на Зейна смотрит напряженно.

- Я надеялась, что она уже забыла про меня, - она ладонь ко лбу прикладывает. - Даже страшно представить, зачем.

- Она странная немного, не отрицаю. Но чем она настолько тебе не угодила?

- Я всю жизнь жила по соседству с её родителями, при чём до того момента, пока я не съехала, они жили все вместе. Они всегда такую семью идеальную изображали. По выходных пикники на заднем дворе устраивали. Дети во дворе кричали практически весь день, собака гавкала. Поэтому когда я с суток на работе приходила домой, то была готова чем угодно из окна в них кидаться. Но они как были приторными, такими и остались.

- И хочешь сказать, что даже не завидовала им? - она в ответ плечами неоднозначно пожимает.

Теперь и сама уже не знает, нужно ли зависть свою к подобному признавать?
Зависть ли это была?

      Её от размышлений глубоких лишь яркие огни, улицу освещающие, отвлекают.
Дома сияют непривычно. Ярче фонарей.
Эти гирлянды многочисленные на окнах, дверях, на фасаде дома, на крыльце, на деревьях.
Или этот месяц действительно из жизни её вылетел просто-напросто, что она всей красоты этой раньше заметить не могла, или это вот-вот совсем всё появилось.
Каждый дом. Каждый этими гирляндами неоново-белоснежными сияет.

- Господи, в честь чего бы это, - она по-детски к окну липнет и из машины после полной остановки выскакивает.

- Рождество меньше чем через две недели, - Малик бровь удивлённо изгибает одну. Она бы и не вспомнила.

И смотрит на него непонимающе. Будто это он не прав сейчас.
Будто не могла забыть она. Каждый год как свой день рождения помнит.
Но этот год выделился.
И она сомневается, что Рождество как обычно сможет в доме родителей отметить. Спрашивать страшно даже.

- Наш ли это дом? - она тему опять переводит. Гирлянды на окне её, в соседних спальнях и по периметру крышу, а на двери венок.

- Наш, - ему нравится. За ней следом идя, руки в карманы складывает.

- Не ты ли меня убеждал в этом? - он кивает молча, улыбку довольную растягивая, и в спину ей взглядом стреляет. - Ты сам это сделал? - она в сторону отходит, ему дверь в дом открыть позволяя.

И кажется, атмосфера между ними уже уютная совсем, раз говорить легко так становится друг с другом.

- Крышу - нет. Не успел, - в дом её пропускает.

И атмосфера какая-то странная между ними тянется, когда они в разные стороны из прихожей расходятся.

***

Взгляд у неё такой сонный, заинтересованный и интригующий, когда она уже спину сидящего на мягкой кушетке за роялем Зейна видит.

С чем связано это, интересно ей.
Что провоцирует его. Вряд ли вообще наличие музыкального инструмента парня играть на нём мотивирует.
В том доме он тоже часто бессонницей страдал.

      И он, её присутствие буквально в метре от себя ощущая, уже не просит прощение за то, что разбудил. Он на другой край сдвигается, ей место предоставляя. И та не думает долго.
Но вместо того, чтобы продолжить, Зейн одну ногу через пуф перекидывает, тем самым эту кушетку у себя между ног заключая. К Селене лицом специально садится.

- Ты где-то учился? - на к клавишам поворачивается и подушечками пальцев еле их касается.

Брюнет молчит в ответ лишь. Он профиль её разглядывает внимательно, будто на мысли посторонние ответ найти пытается, будто она ответ на все его вопросы.

- Мама боялась, что я продолжу дело отца, поэтому занимала меня чем угодно. Художественная школа, танцы, школьные внеурочные кружки, пианино.

- Всё ровно не помогло, - она клавиатурный клап опускает, локтем в него упирается, кулаком подбородок подпирая.

- Неа.

И ей бы слово своё вставить. Опять пожаловаться, что отец всю жизнь критиковал её. Но кажется, саму Селену эти жалобы бесят уже. Ей бы заткнуть себя саму. Самой не потрошить и в чужое не лезть. Настроение не трагичное абсолютно.
Её лишь на улыбку довольную пробирает, когда она опять Зейна взгляд у себя на шее, на ключице где-то ощущает, будто следы его зрительные лазером выжигают.

Он тишину эту нелепую напряженной делает, когда её руку правую в свою берёт лишь за фаланги.

- Почему ты не носишь кольцо? - он пальцем большим по месту, где кольцо это чертово быть должно, ведёт и, губу нижнюю закусывая, взгляд на неё поднимает. Нездоровый взгляд. Опасный. Что ей не по себе становиться.

А её лишь прикус нижней губы волнует.
У неё ответа нету.
Момент тупиковый, правда.

Нужно заслужить.

Звучало бы глупо слишком.

А ему плевать уже на это.
Она губы слипшиеся разрывает и воздух в лёгкие затягивает перед тем как чушь какую-нибудь выпалить, а он ей и звука издать не даёт, в губы искусанные грубо впечатываясь. И кажется, он уверен, что сейчас пощёчину смачную получит, но всё же её к себе притягивает за талию.