Брак по договору [Zayn Malik]

И ему будто крышу опять сносит.
Бесится, что галстук завязать не может себе, а её просить, словно в поражении признаться.
А она лишь выжидающе смотрит. Так смотрит, будто зовёт, будто взглядом своим говорим «Плевать бы на всё это».
Кружку отодвигается уже и руки вперёд вытягивает, но его взгляд секундный больно бьёт так.
И за секунду ткань срывает с себя и на диван бросает.

      Бесится, что по вечерам в дом, в тишине тонущий, заходит, и давит всё сильно, что её голос, как спасательный круг в глухом океане. Что поражение сам признать готов. Но сам молчать продолжает, её примеру следуя: игнорируя.
И когда у неё самой уже нервы сдавать начинают от этой депрессии его, молчать сложнее становится.
У Селены из рук всё валится опять. И бурчание её с кухни, когда у неё кофе выкипело, кастрюля из рук выпала, о горячий противень ногой обожглась. Каждый раз невинно смотрит в его сторону, тот самый взгляд равнодушный и беспокойный на себе славливая, и ждёт. Покорно ждёт. Он же ждал.

      От себя самого бесится.
Что поделать не может ничего с состоянием своим, что просто желания разговаривать нету у него, что так невольно холодеет.

Он в лице кривится, когда Гомез опять шипит, опять ударяясь о что-то, и при возможности уже на её теле новый синяк ищет.
Когда она губы опять до крови прокусывает, его чуть ли не выворачивает. Хочется эти губы разбитые к своим прижать, вкус их узнать, будто нарочно только зажившие ранки до алой солоноватой жидкости покусывая.
Мания его.

      Бесится, что она ходить по дому, как и где ей хочется, может.
Что пижаму её грёбаную изо дня в день видеть должен, молча, лишь в след ей из-за плеча поглядывая.

      От себя самого бесится.
Что сделать не может ни черта. Что с головой в работу уходит, что она воздухом для него становится; что самовнушение верх берёт.
Уверен, что она нахрен не сдалась ему, но организм уже без неё, как без кислорода, не может.
Только на работе, документы какие-то заполняя, сбивается каждый раз, не о документах думая совсем.
Он из жизни вылетел, что не знает даже, где она сейчас. Дома ли, на работе.

- У нас банкет в четверг, - перед его рабочим столом предстаёт стройная брюнетка в темно-синих классических брюках, обтягивающих её худые ноги, и белой рубашке со стразами, с какой-то большой тетрадью в кожаном обороте в руках. Она звонко исписанные синими чернилами листы переворачивает, но даже это он не слышит уже. Он от бумаг отрывается и взгляд на неё поднимает. Но не слышит её совсем. - Мистер Малик, - она слегка вперёд склоняется.

Но он успел уже девушку с Селеной сопоставить.

- Что? - он хмурится, ручку в сторону откладывая.

Но ему всё ровно уже как-то.

      Сидя за столом с коллегами важными, просто забывает про них.

Ручкой по бумагам стучит, в зал вглядываясь куда-то.

      Вспомнить, когда она работала последний раз, пытается. Понять, где сейчас находится.
Голова забита лишь воспоминаниями о её руках нежных, но холодных, каждым касанием её, каждым прикосновением к телу его: к руке ли, шее или груди.
И глаза закатываться сами по себе начинают, когда эта ладонь холодная будто опять на щёку ему падает. Он в пропасти уже вязнет, её с собой затягивая. Не справиться без неё уже.
А она кислородом для него стала. Прозрачно-серая, но необходимая.

Не запертая в дом дверь с порога внушает ему, что она здесь где-то. Близко совсем.
На кухне, возможно. В ванной, может быть.
Но его уже не это волнует, а запах её. Аромат её одежды, в коридоре на вешалке висящей.
И будто самого себя обмануть пытаясь, он куртку свою рядом специально вешает и пальто её нюхает.
Как глоток чистого воздуха. Будто после стольких лет курения легкие в секунды считанные прочистились.
Она не лекарство. Она не помощь.
Она кислород. Она спасение.

      Друг друга они истреблять начинают уже тишиной этой.

Что она даже на работе говорить не может уже.
Сил нет. Да и желания.
Отдохнуть бы от них ото всех. Месяц, два, три...

- Ты что-нибудь ешь? У тебя вид нездоровый, - её в кабинете Адриана подлавливает и дверь за собой закрывает. И взгляд немой на секунду на неё падает. - Видно ведь, что вес скинула. Дуру делаешь из меня? Некогда я твоим другом была. Не хочешь со мной поделиться?

- Нечем делиться, - кареглазая невинно плечами пожимает.

Хочет. Душу излить всю хочет, но подать как всё это не знает.

«У меня депрессия, потому что он дома не ночевал. Но он мне абсолютно безразличен», - так и будет выглядеть.

Потому она молчит покорно, боясь испортить что-то сильнее.

- Ты ему себя убить настоящую позволишь? Тебе эмоций не хватает, Сел.

Но брюнетка не слышит совсем. И «Ты прекрасная!» Адрианы мимо ушей пролетает.
Всё глубоко засело слишком, что система до автоматизма на обратное настроена уже.

      Но она его ведь уже.
Стоит подобраться поближе только.
Не нужно ранить и доламывать дальше.

      И когда он её, в платье бардовом по колено, по лестнице спускающуюся, замечает, мысли о принадлежности ещё глубже заседают.

И ему бы грубо её к себе притянуть, прижимая, чтобы аромат её только им двоим принадлежал. Чтобы он пропитан ею был.
Чтобы для него она также безупречно собой пахла, а для других - им. Чтобы не только он знал. Чтобы все знали. Она его уже.

В его доме.
Не в какой-то узкой сестринской на полутора метровом диване, не по общественным лифтам и лестницам больницы, где от неё спиртом и ватой пахнет, где от неё лекарствами пахнет, а вместо платьев безумных форма рабочая розовая, а в доме его.
Не в съёмной незнакомой квартире, не в доме родителей, где отец её еле выносит, а в его доме.

      И он бесится опять.
С шеи эти грёбаные галстуки срывает. Один за другим, убеждаясь в том, что завязать их идеально нихера не получится.
В пол голоса матерится, затягивая очередной узел, и снова гневно его принимается распускать.
И все импульсивные его действия лишь легкое касание ледяных пальчиков замыкает. Он не понимает, что именно происходит, но руки под никаким давлением её ладоней опускает.

И ей какой-то минуты хватает, чтобы это галстук драный у него на шее завязать, своё дикое желание этим галстуком придушить его глуша.
Она губы поджимает, тем самым улыбку добрую имитируя, и вдоль по всей ткани аксессуара проводит, заставляя его голову терять от этого.
Затуманенный разум ему команду какую-то глупую выдаёт, потому Малик её за запястье хватает, отдалиться не позволяя.

Зачем?

Разжимает пальцы, славливая на себе этот непонимающий взгляд. Поправляет узел галстука и кивает.

- Спасибо, - она в ступоре какие-то пару секунд ждёт чего-то ещё.

Надеется, что он, сукин сын, всю свою волю в кулак соберёт уже и к чертям их эту молчанку прекратит.
Но он сам отдаляться начинает, продолжая кивать ей в знак благодарности.
И ни черта.

      Бесит её это, что подбородок его хочется сдавить пальцами, с бешеной силой ногти в кожу вдавливая, прямо в губы шипя, что всё уже задрало её это.
Хочется в грудь его кулаками вдалбливаться, чтобы хоть что-то прежнее разбудить в нём уже.
Порой кажется, что он в кофе успокоительное в лошадиных дозах себе льёт, чтобы весь день её ломку благополучно игнорировать.
Его хладнокровию в разговорах с матерью остаётся лишь поражаться.

Она опять отчитывает - хотя, скорее, это похоже на незначительное замечания, она терпит ещё - сына за его грубые высказывания в сторону сестры, стараясь на её продажность намекнуть.
И кажется, она в гневе.

      Как бы она не любила его, но этого боялась больше всего. Что когда-то эта любовь ему разум просто зачернит, что когда-то эта любовь его на такие слова грязные в сторону родной сестры пробьёт.
Её выражение лица выражает необыкновенное отвращение.

И как бы даже Селена не пыталась его вовремя заткнуть, его имя с каждым разом жестче произнося, он грубо затыкает её.
Брюнетка за мгновение до слов Тришы с места срывается, а за ней лишь дверь хлопает.

***

      Вряд ли Малику удалось застать идущую где-то вдоль дороги Селену, о чём свидетельствует его одинокий приход.
Она с трудом терпела его компанию, когда они ехали к родителям, потому вряд ли бы села к нему в машину, если бы он остановился.

      У него крышу окончательно срывает, когда организм вновь пропитывает горькая янтарная жидкость. И такое чувство полноценности, заполненности выдохнуть свободно позволяет.
Как когда-то он смог отказаться от такого наслаждения?
Настолько сносит, что он галстук, который она утром завязывала ему, на части разорвать готов и сжечь; что, когда она только в гостиной появляется лишь полчаса спустя, его взрывает буквально.

      Раньше Беатрисе доставалось, а сейчас есть кто-то ближе, совсем близко, кто-то слабее, кто-то легче и проще, кто-то, кого защитить некому.
Ему это надо. Надо распотрошить её, чтобы себя уверенней почувствовать, а потом по частям собрать и гордится, что он её из дерьма вытащил.
Наорать на неё надо.

      А у неё жечь всё начинает, когда он лишь прямо перед ней останавливается. Когда подбородок так гордо задирает, будто её опуститься перед ним заставить хочет.
      У неё сердце уже бешеный ритм выбивает, когда это он её подбородок пальцами сжимает, желчь какую-нибудь выплюнуть готовясь.
      У неё пальцы от истерики внутренней трястись начинают, когда осознание того, что она жалкая настолько, что незнакомый человек её просто разломать за считанные секунды в силах, а она и слова против сказать не может, приходит.
      У неё в висках кровь пульсировать бешено начинает, когда он еле слышно, чуть ли не в губы, шепчет ей «Чем я снова не угодил тебе?».

А взгляд её лишь отвращение явное передаёт.

- Ты одна идеальная такая, да? - он пальцы разжимает, ладонь плавно на её шею передвигая.

И они чуть ли друг к другу в плотную не прижатые, одни, в полной тишине в прихожей замолкают.

- Почему же я такой плохой тебе достался? - ей на ухо, веском к её щеке припадая. Вопрос в пустоте растворяется, в мозгу у неё эхом больным раздаваясь.

Его ладонь горячая шейку хрупкую накрывает, что даже на слова его провокационные несмотря, его всего ощутить лучше хочется. Его самого коснуться хочется.

Она будто волной этой оглушенная ладони на его шее смыкает и слегка на носочки поднимается, чтобы с ним на ровне быть полностью.

- Оставь меня в покое, - сквозь зубы цедит она, большими пальцами его время от времени дергающегося кадыка касаясь.

Челюсти плотно сжимает. Она пальцы готова на его шее сомкнуть намертво, лишь бы не испытывать этих сумасшедших припадков от его присутствия.

- Ведь главное, что у меня есть деньги, не так ли? - довольно ухмыляется кареглазый, пьяные глазки свои поганые щуря. - Ты ведь ради этого здесь...

Она до жути трясущиеся ладони в кулаки каменные сдавливает, ногтями, чуть ли не до крови в кожу впиваясь, и по груди ему бьёт.
Несколько раз бьёт, максимально от себя отталкивая.

- Все проблемы в одном тебе! - срывается она на крик, продолжая с той же силой бить парня теперь уже по плечам, выталкивая в гостиную. - Ты гнилой человек, Зейн Малик. Ты эгоист. Ты первый ребёнок в семье, потому любимый. Ты должен быть любимым. Ты сам так решил, - мимика на его лице меняется заметно. Провокационной ухмылки как и не было. - И это лишь долбанный стереотип, который ты сам себе внушил, - она так небрежно указательным пальцем ему в грудь тычет, от чего он заводиться лишь сильнее. Глаза закатывает, послушно назад отпираясь. - Очнись, твой гребаный бизнес ничего не стоит, чтобы ради него свою родную сестру так гнобить. И плевать бы они все хотели на твою репутацию. Если ты только о ней заботишься, то засунь свою милость куда поглубже, - она гневно ноздри дует и взгляд в пол опускает, уже прилив чего-то неприятного ощущая. Она отвратительной себя уже чувствует. Отвратительной и грязной. - Может, своего ребёнка ты утопить предложишь, как котёнка?

И у него опять щёлкает что-то, от чего парень её за запястье намертво хватает, на себя потягивая.

- Это будет мой ребёнок, - в лицо ей шипит. - И у меня самого будут средства для его содержания.

- Она твоя сестра.

- Разве я, сука, лезу в твои отношения с родителями и сестрой? - и самоконтроль любой к чертям.

Ему проораться капитально надо.
Этого мало ещё.

- Больно, придурок! - не выдерживает Гомез, и окончательно из его хватки вырываясь, старается опять по груди кулаками отвесить, но лишь смачно ладонями по рукам его бьёт. И уже носом фыркая, она обиженно покрасневшее запястье другой рукой потирает, подступающие слёзы глотая. - Тебе просто плевать на всех, кто тебя окружает.

Это её хлюпанье от ноющей боли в руке и горькой обиды его в рамки приличия возвращает.

И хочется всю его семейку к черту послать, но сама себя потом сожрёт за это.

      Она дверью в свою спальню хлопает звонко и на кровать падает, лицом в подушку утыкаясь.
Уже зарыдать привычно хочется, как лет десять назад, когда отец каждый день за не сделанные уроки, грозясь за волосы оттаскать. Но не трогал. С кровати всё в разные стороны раскидать хочется, сдерживаясь с трудом, чтобы не разорвать бельё постельное, но потом собирать всё обратно придется самой. Здесь нет мамы, которая приласкает, пожалеет и успокоит. Здесь никого уже нет.
Одеяло в кулаках сжимает, к себе сгребая, веки сжимает и зубы оскаливает, подушку слезами, с тушью смешанными, пачкая.
И сколько бы от отца она не натерпелась, всё это однозначно из строя выбивает её.

«Неженка», - прошипел бы убегающей в свою спальню дочери в след Брайан

      Может и так. Она действительно слишком нежная и мягкая, но такое отношение, наверное, любого подкосит, особенно когда тебе до одурения руки чуть ли не выламывают; когда кто-то в себе разобраться не может, а за помощь другим внутри всё раскурочивает.