Книга третья: «Финальная увертюра»
Дама тяжко опустилась на стул. Будуар, древний как и она сама, отразил умудрённое опытом лицо госпожи.
— Боже правый, я похожа на старый пень!
Юная служанка захлопотала над распутыванием Гóрдиева узла из шпилек, седых волос и всевозможных заколок. Даже самая маленькая заколочка была стоимостью не менее сотни золотых; более того, дама тщательно ухаживала за каждой из них. Для этой нужды даже имелась крошечная щеточка с резной ручкой.
— Что вы, madame, скорее на очень утонченную осинку!
Женщина отмахнулась затянутой в бархатную перчатку рукой... Рукой полной, частично дряхлой и крайне величественной.
— Ах, не смеши, Лизонька! На такой осинке как я только и делать что вешаться.
Девушка глупо захихикала, ловко вытащив сразу пять шпилек. Две серебряные и три золотые. У уголков её пухлых губ вспыхнули очаровательные ямочки, присущие только деревенским простушкам.
— А то я думаю, отчего на вас, madame, молодые люди пачками вешаются!
Дама одарила нахалку легким хлопком по ладони, но всё же невольно улыбнулась в ответ.
— Довольно глупостей, Lisa. Лучше передай мне вон ту шкатулку.
Служанка сделала какой-то легкий жест рукой, будто взмахнула крылом, и шкатулка совершенно непостижимым образом очутилась в руках у её госпожи.
— Ты, кажется, волшебница, Лизонька.
— Ну вы скажете конечно, madame. Мой папенька был фокусником – вот я и научилась трюку со шкатулкой.
Девушка вытащила последний гребешок и принялась расчесывать смятые волосы.
— Надо же, я и подумать не могла... Ох, как же устаёт голова от этих причёсок, моя милая, ужасно, просто ужасно...
Служанка сочувствующе вздохнула, постаравшись водить расческой нежнее.
Ночь только-только вступала в свои права. Небо застенчиво подернулось легкой дымкой облаков – захлебнулось в красном мареве заката.
— Летние вечера так красивы, Лизонька. Они будто значат нечто большее, чем смену дня и ночи.
— А мне кажется закаты красивые потому что короткие – вот и всё. Бух! И закончилось волшебство. Ничего в них нет глубокого и таинственного, но нам всем нравится смотреть на вечернее небо.
— Может ты и права, Лиза, может быть... Но все же...
Мысль женщины прервали первые аккорды гитары. Кто-то собирался играть прямо под окнами, отчего она, вместе со служанкой, обернулась на звук незамысловатой мелодии.
Как мне сказать о том, что слов сильнее?
— Грегорио! Я так ждала тебя!
Из окна по-соседству раздался дрожащий женский голосок: хрупкий и легкий до абсурдности.
Мне тяжело! Жесток и непосилен груз – носить в себе любви святое бремя... Не разделив с любимой этот груз!
Молодой человек, с милейшим испанским акцентом и по-французски наивной буквой «рь» в каждом слове, бессовестно фальшивил и забывал о рифме, очаровывая своим пением пожилую даму всё сильнее.
Она осторожно подошла к окну вслед за служанкой, чтобы увидеть у соседнего балкона парочку влюблённых.
Ваши глаза прекрасней звёзд сияют!
Девушка в легком платье заливисто рассмеялась, кокетливо опираясь на поручень мраморного балкона не менее белыми локотками. Она вся светилась – плечи, волосы; казалось, девушка состоит из неподдельного, живого света. А её глаза...
Дама почувствовала, как эти глаза только что забрали из её легких весь воздух. Теперь она боялась увидеть в отражении на стекле свои глаза – пустые, мутные, как у мертвой рыбины.
— Грегорио, право же, ты меня смущаешь!
А волосы! Я помню как сейчас, 12 мая вы распустили их, должно быть в первый раз...
Как зачарованная, дама коснулась дрожащей рукой своих волос. На ощупь они напомнили ей подгнивающее сено, которого только однажды коснулась рука конюха.
— Грего-о-орио! Неужели ты исполняешь отрывок из «Сирано де Бержерака»? Ты удивляешь меня все сильнее!
Подумать я бы мог, как трудно мне расстаться с таинственной тоской царящей в этой тьме. Мне кажется, сейчас я говорю с пространством... И весь огромный мир внимает только мне!
— Я к вам сейчас спущусь! – подыграла ему девушка, ослепительно сверкнув в свете заката золотыми локонами распущенных волос.
Не стоит, право это...
— Ну, встаньте на скамью!
Служанка восхищенно посмотрела на свою старую госпожу. В её взгляде ясно читалось: «Разве не прекрасно, что они вдвоём помнят слова пьесы наизусть?» Дама не повернулась в её сторону. Только механически задернула шторы – тяжко осела на уголок кровати.
Зачем? Пусть ночь парит! Чтобы взошла любовь, как новая планета, мерцая лишь едва меж кольцами орбит... Проворные слова нас осенят крылами, тенями у ключиц и отсветом на лбу... Я даже не слова, а то что за словами; все то, чем дышит плоть, бросаю наобум! Все то, чем разум жив, души моей обитель: и отблески любви, и отблески луны бросаю в липкий мрак! Коль сможете, ловите!
Как я благодарю, что небеса темны!
— Как я благодарю, что небеса темны... – вторила мадам, кладя обе руки на своё сердце.
Оно сбилось с привычного ритма, и теперь билось всё тише и тише.
— Госпожа, вы плачете?
— Я не плачу, милая, просто тону в тех вещах, о которых не принято рассказывать прислуге.
— Воды?
— Нет-нет...
— Я же вижу, вам плохо!
— Не волнуйся так. Однажды чужое счастье перестанет причинять мне боль... Просто должно пройти чуть больше времени.
— Я позову врача!
Женщина крепко схватила девушку за руку. Она чувствовала, что умирает внутри – и не хотела никого видеть.
— Без врача... Сегодня я не хочу видеть своего врача.
— Мне позвать вашего мужа?
— Не его. Только не его.
— Пожалуйста, скажите что вам нужно! Я не понимаю что у вас на сердце, madame!
Должно быть где-то в груди у неё застряла длинная спица. И всё никак не желает уходить, подумала женщина.
— Я просто несчастна, девочка моя. Глубоко несчастна. Я вдруг поняла, что пропустила самое важное в своей пьесе, Лизонька.
Сердце больно укололо даму. Гитара молодого человека стихла.
— Ох. Кажется настало время финального аккорда. Ироничное совпадение, не находишь?