Книга первая: «Натюрморт»
Жил-был на свете один художник. Снимал каморку под крышей, носил ляпанную-переляпанную тюбетейку, вытирал кисточки о штаны... Творец, мечтатель – да и этим всё сказано. Талантливый, вдохновенный, до неприличия бедный – что же тут ещё добавить? К излишествам не приученный, с дремучей нищетой не знакомый: питался чем бог пошлёт, через дыру в стене глядел на звёзды, писал картины и искал в том, должно быть, смысл бытия. Только вот для полноты счастья ему вечно чего-нибудь недоставало: то кисточки порастреплются, то стаканчик разобьется. Потом вдруг краски закончатся, или – что за напасть! – хозяйка придёт денег требовать. Быть земным творцом – занятие конечно благонравное, праведное (он это в полной мере сознавал), но, как оказалось, несколько затратное. Таковы уж издержки материальной стороны жизни – люди перед ними бывают порой бессильны.
Чтобы немного подзаработать, художник начал писать под заказ портреты: ужасно модное среди важных господ развлечение. Речь о творчестве, самовыражении и прочей лебеде тут не шла – формула успеха на рынке живописи была куда проще: мужские фигуры на картинах должны быть значительны, с алой розой в петличке и давидовым изломом бровей, а женские все как одна стройны, легки, с томным станом и носиком – ни больше ни меньше! – Венеры Милосской. Любое отклонение от стандартов было чревато последствиями: «Разве ж у меня такой нос? Разве ж у меня такой рот? Зачем вы скосили мне глаза? Перерисуйте, бога ради, стыд-то какой!» – ну а зачем тревожить и без того чувствительных натурщиков? Зачем мучить кого-то, заставлять неподвижно сидеть (а то и стоять), когда попозировать могут идеально-гипсовые бюсты? Ровные, гладкие, без изъяна – каждый был бы счастлив увидеть в себе их божественные черты! Пожилые дамы, юноши, девушки и старики – всякий узнавал в правильных мазках нового портрета то Аполлона, то Афродиту и щедро осыпал творца деньгами за «поразительное сходство».
В искусстве люди любят лесть. Художник почитал людскую любовь к раболепным портретам за величайшее проклятие... И за несомненное преимущество новомодного веяния. Ведь как это удобно – нарисуй сотню заготовок, а потом сиди, плюй в потолок – только и остается что прически да цвета менять: «Покажитесь... Покрутитесь... Вы великолепны! Возвращайтесь к субботе, сделаем в лучшем виде». Сколько этих чердачных Венер и Давидов вышло из-под его пера? Сколько пустых полотен написал он в своей каморке? Уже и не сосчитать!
Так бы и досидел художник свой век – рисуя то ночное небо, то богоподобных старушек... Но судьба распорядилась иначе. Однажды у него на пороге появилась одна необычная дама. Только хотел художник сказать: «Покажитесь... Покрутитесь... Вы великолепны!» – как вдруг язык предательски присох к нёбу. Незнакомка была... Иной. Труженику искусств показалось, что его взгляд, замыленный от бесконечного парада одинаково зализанных лиц, будто бы даже просветлел.
Она не была красива «словно Венера». Даже скорее наоборот: худенькая, болезная, с по-детски пухлыми губами, насмешливо-широким ртом – но уже как будто не молодая. Тонкая ткань перчаток не могла укрыть от любопытного взгляда сухих, жилистых пальцев, а стыдливо опущенный край шляпки закрывал лишь половинку родимого пятна в форме Африки. Грязно-голубые, далековато посаженные друг от друга глаза поглядели на него ясно и спокойно: «Вы ведь художник, да? Нарисуйте мне портрет», – не таясь, попросила она.
И он молча сел за работу. Его рука, уже привычная к однообразному труду, всё пыталась выровнять лицо незнакомки. Художник молча ругался на одеревеневшие пальцы – желание в сотый раз рисовать Венеру поглотили эти глубокие, внимательные глаза. Под конец бедняга совсем измотался от своей борьбы: «На сегодня я закончил. Посмотрите... Как вам?» – она потянулась. Размяла затекшую от долгих неподвижных часов шею, с любопытством заглянула к нему в холст... И вдруг рассмеялась: «Разве же это я? Вы Венеру нарисовали! Право, какая красивая... Разве ж я красивая?» – «Вы...» – художник не смог выдавить из себя ни единого комплимента. «Вот именно, – согласилась гостья. – Вас хвалят за умение рисовать портреты с „поразительным сходством"... Зачем бы мне идти в такую даль, если бы я захотела всего-навсего портрет Венеры? Незачем! Венер рисуют и в моем скверике – прямо под окнами, верите ли? А я на себя посмотреть хочу, понимаете? Вот такая у меня причуда! Перепишите, пожалуйста». «Но вы же... Вы красивы!» – выдохнул наконец художник. «Вроде взрослый мужчина, а врёте как ребёнок. Стыдно врать, – мягко улыбнулась она. – Я буду завтра, в пятом часу».
На следующий день она снова пришла к нему. И тогда художник поклялся, что изобразит её всю: красоту, уродство – всю как есть, без преувеличений. А в знак непоколебимости своей клятвы, накрыл бюст Венеры какой-то старой тряпкой. Итак, он снова сел писать портрет. Писал и всё силился вспомнить, как пишутся настоящие картины. Наконец, незнакомка задумчиво заглянула к нему в холст. «Вы знаете... Венеру ведь тоже кто-то изготовил, – вдруг произнесла она. Художник чуть было не чертыхнуться – даже тряпка не смогла удержать его от того, чтобы изобразить богиню любви! – Но послушайте. Не божество же, в самом деле, спустилось ради скульптора с небес?» – он задумался. «Теперь она – шедевр. Символ практически! Теперь все хотят походить на неё носиком... А вы? Разве вы не хотите изобразить свой собственный шедевр? Ведь если вы полюбите меня так же, как любите свои гипсовые головы... – незнакомка замолчала. – Хотя, впрочем, забудьте. Иногда я говорю очень глупые вещи. Перерисуйте Венеру в третий раз и тогда, пожалуй, я буду готова её у вас выкупить».
Художник согласился. Кто же знал, что третья попытка растянется почти на год? Все наброски раз за разом получались какими-то сухими, неживыми, слишком притворными. Рука художника разучилась искать и находить верные мазки.
Девушка ходила к нему неделю, две, месяц... Она всегда сидела прямо. Всегда смотрела на него спокойными, светлыми глазами, которые творец был не в силах запечатлеть. Была ли она влюблена? Манил ли её интерес? Жалела ли его? Доподлинно известно лишь то, что сам художник ужасно страдал. Он перестал писать портреты на заказ – извёл тщетными попытками все свои холсты и краски. Деньги почти закончились: оставалось только на один холст и три тюбика... Когда вдруг однажды глаза его натурщицы поблекли.
«Я болею и скоро умру. Вам нужно поспешить», – сказала она в тот день. Художник не отвечал, потому что и сам знал – им недолго осталось. С каждым днём они теряли силы: она от чахотки – он от голода. Руки опустились сами собой, когда натурщица не пришла в пятом часу. Это значило лишь одно – творец опоздал. А он ведь боялся умереть раньше, чем закончит писать! Напрасные опасения: незнакомка и здесь его опередила.
Последний раз выйдя на улицу, художник сорвал с куста сирени парочку самых пышных веток. Вернулся домой и, не найдя подходящей вазы, поставил их в бутылку из-под виски...
На следующий день хозяйка пришла за квартплатой. А ещё через день, в газетах опубликовали интервью – женщина утверждала, что тем утром, когда она обнаружила висельника, рядом с телом малоизвестного художника благоухал совершенно безвкусный букет: пучок сирени и три астры. Ну правда же, что за нелепица!