Выставка мыслей

/биография/

Сегодня сбудется моя заветная мечта. Слишком долго мне приходилось сдерживать свои порывы, растаптывать свои желания, проглатывать свои стремления. Я всю жизнь играл по правилам, но мир не благодарил меня за послушание, напротив, он всё громче смеялся надо мной, будто не видел отличий между мной и клоуном.

С самого детства я знал, что мне в этой жизни не повезло. Как же я догадался? Проще простого. В школе у меня не было друзей, даже одного единственного друга, даже обыкновенного приятеля. А когда у тебя нет друзей, это многое говорит о твоем шатком положении в обществе.

— Здесь свободно? — спрашивал я у того или другого одноклассника, когда видел пустое место за партой.

— Занято, — обычно смеялись мне в ответ и старались скорее отвести взгляд.

Очевидно, одноклассникам было неприятно на меня смотреть, хотя я не понимал причины. Ничего такого уж отталкивающего в своей внешности я не находил: обычные русые прямые волосы, серые глаза, маленький нос, тонкие губы. Конечно, я был довольно тощий, и брюки с рубашками немного висели на мне, но всё-таки меня нельзя было назвать самым мелким мальчишкой в классе. На моих руках часто красовались порезы от когтей нашей домашней кошки, но я не сомневался, что шрамы украшают мужчину. А ещё не сомневался, что одноклассники считают меня уродом.

Наверно, для уродства не нужна причина.

Раз во дворе с ребятами я никогда не играл, а смотреть телевизор мне разрешали редко, то, чтобы как-то занять свое время, я читал энциклопедии, которые регулярно приносил домой из школьной библиотеки. Я читал обо всём, начиная, как положено, с динозавров, древних цивилизаций, подводного мира и заканчивая телом человека.

Но одна энциклопедия затмила собой всё, что меня интересовало раньше. После знакомства с ней моя жизнь уже не была прежней.

Это случилось в пятом классе. В октябре. Третьего числа.

— Павлик, у нас недавно появилась книга, мне кажется тебе понравится, — Анна Степановна встретила меня с теплой улыбкой, когда я заглянул к ней после уроков. Сколько раз я уже приходил в библиотеку в конце коридора второго этажа, никогда не встречал там других школьников. У всех находились дела позанимательнее, и мне всегда становилось неловко от того, что я был единственным, кто посещал литературный храм.

Однако Анна Степановна так радовалась мне каждый раз, что я бы не решился перестать брать у неё книги. Тем более со временем я начал читать не просто от скуки, а действительно полюбил это занятие.

— Что за книга? — полюбопытствовал я тогда и заглянул за стойку.

— «Астрономия. Большая энциклопедия для тех, кто хочет познать Вселенную».

— Звучит интересно, — я протянул руки, и Анна Степановна вложила в них увесистый том с заманчивой черной обложкой.

Как оказалось, это было не просто интересно, а восхитительно, изумительно и бесподобно.

Я проглотил энциклопедию за два дня и тут же начал читать ее снова. Меня поражала невероятная мощь, красота, загадочность, необъятность, величие космоса, я не верил, что всё то, о чем рассказывалось в книге, на самом деле существует за пределами нашего видения. Пока мы ходим по земле, далеко в темноте рождаются и умирают звёзды. Мои одноклассники гоняют мяч на футбольном поле, а далеко над ними обитают белые карлики, квазары и черные дыры. Мой словарный запас быстро обогатился астрономическими терминами: парсек, экзопланета, молекулярное облако, аккреция, вертикаль, гравитационная линза, деферент, красный гигант, зенит, нутация. Я понимал ещё не всё из того, что учил, но знал, что однажды подчиню себе все таинственные слова.

Энциклопедию в библиотеку я так и не вернул. Я вообще перестал ходить туда, потому что боялся, что Анна Степановна потребует книгу, а мне очень не хотелось с ней расставаться. Наконец-то я забыл на время о своих несчастьях и посвятил всего себя новому увлечению. Хотя правильнее было бы сказать делу жизни, но тогда я ещё не знал, что, войдя в мою жизнь третьего октября, астрономия больше из нее не выйдет.

Когда в одиннадцатом классе у нас появился такой предмет, я довольно быстро убедился, что учитель не расскажет мне ничего из того, что я ещё не знал. Учебная программа показалась мне слишком примитивной, поверхностной, несерьёзной, хотя одноклассники, на которых я к тому времени уже совсем не обращал внимания, не переставали жаловаться друг другу и причитать, что астрономия разрушит им аттестат перед поступлением.

— Кому нужна эта чушь? Нам и физики для страданий хватает, — возмущались они.

Меня бесила их тупость, невежество, ограниченность. Так в последний год я понял, что, возможно, не зря не подружился ни с кем. Они больше напоминали мне диких зверей, одержимых всеми низшими удовольствиями и лишенных всяких признаков интеллекта.

Я был вовсе не таким. По крайней мере, некоторое время мне так казалось. Весь год я прилежно учился, не вылазил из-за учебников и решал задачи, чтобы потом, когда грянет час централизованного тестирования, набрать высшие баллы и поступить туда, куда я рвался уже давным-давно.

И я поступил. В главный университет страны на астрофизика. Моя мечта сбылась, и я верил, что наступили лучшие времена. Однако, как я уже говорил, жизнь видела во мне клоуна, и в этот раз она решила посмеяться надо мной ещё сильнее.

В моей группе оказалось всего две девочки. Девушки, правильнее сказать. Поначалу я их не особо замечал, потому что привык никого не замечать, но потом вдруг что-то резко изменилось. Я всё чаще ловил себя на том, что смотрю на одну из них, на Алису, каждый раз, когда мы оказываемся в аудитории, и из-за этого пропускаю слова преподавателей мимо ушей. Она часто садилась с подругой передо мной, и я мог всю пару разглядывать ее темные волнистые волосы, наслаждаться ее приглушенным голосом, ловить едва слышимые вдохи.

Вскоре я понял, что влюбился в Алису.

И мне захотелось заполучить её. Потому что если я увлекался чем-то, то отдавался этому целиком.

Только вот я не знал, как это провернуть, ведь я не умел не то чтобы флиртовать, но даже просто общаться. Неудивительно, что в университете друзей у меня тоже не нашлось, и я продолжал бродить везде в суровом одиночестве и с учебниками под мышкой. Высокий, тощий, бледный студент в выцветшим свитере и со спадающей на глаза челкой. Благодаря массовой культуре я знал, что подобный образ привлекает девушек, они считают, что видят загадочного интеллектуала, скрывающего за маской угрюмости свою чувствительность. Не уверен, что я был именно таким, но мне хотелось, чтобы Алиса поддалась моему незатейливому очарованию.

Однако она не поддавалась. Она словно вовсе не видела меня, не замечала моего присутствия, не чувствовала моего прикованного к ней жаждущего взгляда.

Тогда я решился на смелый шаг. Когда ее подруга заболела и не пришла на занятия, Алиса две пары просидела одна, и я не сомневался, что она умирает от скуки. Я мог и хотел это исправить.

— Здесь свободно? — я подошёл к ее парте на математическом анализе и выдавил что-то на подобии улыбки.

Алиса в тот момент переписывала чужой конспект и не сразу ответила. Только спустя долгие и мучительные секунды, показавшиеся мне вечностью, она подняла на меня свои карие глаза.

Я мгновенно понял, что услышу от нее.

— Занято, — слово глубоко вонзилось остриём в мое сердце, и я не сразу нашел в себе силы отойти.

Когда я сел в самом конце кабинета, то вспомнил свои безуспешные попытки завести друзей в начальной школе. Тогда мне было очень обидно, но всё-таки я мог пережить отказ, сейчас же я чувствовал самую настоящую злость. Когда тебя сторонятся семилетки, это одно, но, когда твое невидимое уродство отталкивает красивую девушку, это совершенно другое. Такой позор остаётся застывшей печатью на лбу, и печать эта намного хуже метки Каина. Я обязан был избавиться от нее.

Все последующие студенческие годы я старался влюбить в себя Алису. Я преследовал ее, я разговаривал с ней, я звал ее в кафе или в парк. Но чем больше я упорствовал, тем меньше Алиса притворялась, что может вытерпеть меня.

— Паша, когда ты уже успокоишься? — тяжело вздыхала Алиса и отворачивалась. Она всегда отворачивалась.

Алиса явно меня презирала, может, ненавидела, и всеми силами отбивалась от моих навязчивых ухаживаний.

Она надеялась, что я сдамся, но я и не думал отказываться от своей цели, пока однажды, на последнем курсе, не узнал, что Алиса выходит замуж за парня, который заканчивает аспирантуру. Меня эта новость сразила, и я тут же прекратил свои безумные попытки наладить личную жизнь. Я вновь вернулся в омут абсолютного одиночества, удивлённый, как я вообще мог покинуть его.

«Не будь навязчив, чтобы не оттолкнули тебя, и не слишком удаляйся, чтобы не забыли о тебе», говорилось в Библии. Но я любил впадать в крайности.

Когда я получил диплом, я не знал, что делать дальше со своей жизнью. Я по-прежнему обожал космос и был готов полностью посвятить себя ему, но меня страшило предстоящее взросление, работа в научном центре, общение с недружелюбными коллегами. Мне нравилась моя тихая студенческая жизнь, к тому же родители не требовали многого от меня (до некоторых пор), пока я на все их вопросы, особенно личного характера, отвечал, что занят написанием серьезной научной статьи или подготовкой к важной международной конференции.

Таким образом, я решил, что продолжу обучение.

Магистратура и аспирантура пролетели незаметно, хотя я очень надеялся растянуть это безобидное время на как можно дольше. Но мои желания редко учитывались, ведь кто будет прислушиваться к клоуну?

Когда я в последний раз вышел из университета, мне как раз незадолго до этого стукнуло двадцать шесть лет. В моей голове хранилось столько знаний об астрономии и физике, что я даже побаивался, что не выдержу их тяжести. Теперь мне, наоброт, нужно было поскорее приступить к работе, чтобы превратить космическую теорию в осязаемые труды.

Передо мной было открыто много дверей, я мог остаться жить в столице и устроиться в престижную научную организацию или исследовательский центр, а мог даже уехать за границу и построить карьеру вдали от дома.

Но ничего из этого я не сделал, потому что в игру, к которой я потерял правила, вступила страшная болезнь отца.

О своей семье я ещё не рассказывал, потому что, если честно, меня она никогда особо и не заботила. Мои родители были людьми глубоко религиозными и, возможно, глубоко верующими, а я их страсти не разделял. Однако отмечу, что астрономией я заинтересовался не потому, что в какой-то момент осознал ошибочность родительских убеждений, а просто потому, что космос был моим истинным предназначением. Я никогда не собирался ударяться в религиозные учения и открывать для себя Бога, мне и без него неплохо жилось, но, как я уже сказал, всё изменила болезнь отца.

Мой отец был священником в одной старенькой церкви нашего маленького городка. Не знаю, хорошим ли священником он был, но он всегда проводил так много времени на службах, что в самом детстве, когда я ещё ходил в сад, мне казалось, что он и есть тот самый Бог, которому молятся прихожане. Несомненно, отец собирался всю жизнь провести в той церкви, не удивлюсь, если он и умереть прямо в ней хотел, что, впрочем, могло случиться с большой вероятностью, особенно когда мы узнали, что у него лейкемия. Отцу было уже давно за пятьдесят, и внезапное заболевание оставляло ему мало шансов.

«Но не всегда будет мрак там, где теперь он огустел», говорилось в Библии, но я-то знал, что мрак и есть начало и конец всего. Новые жизненные трудности это который раз доказали.

Меня поразило то, как спокойно отец воспринял диагноз, а вот мама без преувеличений слетела с катушек. Когда я приехал домой, она в слезах выдала мне следующее:

— Бог наказывает нас за то, что мы не воспитали в тебе уважение к Нему. Он разгневался на твоего отца и послал ему страдания. Это твоя вина, сын. Я всегда говорила, отложи свои дурацкие книги, почитай на ночь Библию, но ты отмахивался от меня и закрывался в комнате. Ты решил, что твои занятия важнее служения Богу. А что астрономия принесла тебе? Покой? Гармонию? Она забрала твои лучшие годы и оставила тебя ни с чем. Где жена твоя, Павел? В твоем возрасте пора создавать семью, а ты на звёзды, как малое дитя, смотришь. Тебе нужно тянуться не к галактикам, а к Создателю. Он поможет наладить жизнь и обрести счастье, поверь, я знаю, о чем говорю.

Я не знал, что ей ответить. Она говорила вздор, но говорила уверенно, и я действительно начинал видеть в ее словах правду. Во-первых, в свои двадцать шесть лет я всё ещё оставался девственником, и ничего не намекало на то, что ситуация в скором времени сама по себе изменится. Во-вторых, отцу на глазах становилось всё хуже и хуже, и я понимал, что обязан наверстать упущенное, должен отыскать Бога, ведь, возможно, это был последний путь к исцелению отца.

О карьере ученого мне пришлось на время забыть. Я остался в родном городе и приступил к своему новому обучению. Мама с радостью подносила мне религиозные тексты и ходила со мной в церковь, отец, всё чаще лёжа в кровати, рассказывал о своем служении. Мне нравилось слушать его истории, подробности захватывали меня, и я погружался в религию так стремительно, будто был звездой, поглощаемой черной дырой. И когда меня поглотило полностью, я понял, что должен получить сан священника.

Если что-то у меня и получалось хорошо, то это быть одержимым.

Следующие четыре года я провёл в духовной семинарии. Мне удалось вернуться в столицу, хотя и по другой причине. Однако остаться там у меня не получилось и в этот раз. Когда обучение завершилось, отец умер. Прямо на следующий день. Словно он решил, что раз я способен продолжить его дело и занять его достойное место в церкви, то у него нет нужды задерживаться и терпеть мучения.

Я снова оказался на пороге родного дома. Мне был тридцать один год, когда я взял на себя церковные обязанности отца. Мама гордилась мной, да я и сам чувствовал, что заслужил уважение. Мама надеялась, что я посвящу себя религии целиком, и, по правде, мне некоторое время казалось, что так и будет, однако первая любовь неубиваема. Я хотел приобщать людей к вере в Бога, но в то же время жаждал исследовать космические тела, ухаживать за маленькой церковью и одновременно изучать движение звёзд. Я хотел быть священником, я хотел быть астрономом.

А ещё я хотел любви. Единственная моя одержимость, которая до сих пор не оправдала себя и не поддалась. Я не знал, где искать любовь, но всё-таки я обладал двумя великими силами, и хотелось верить, что какая-нибудь из них поможет мне в поисках.

Недолго думая, я устроился на полставки в школу учителем астрономии, других вариантов для меня в крошечном городе не нашлось, но я радовался и такой возможности. Взрослых людей, своих ровесников, я побаивался, потому что каждый из них мог в любой момент сказать, что здесь занято, а над школьниками власть моя была не просто оправданной и законной, а даже необходимой. Среди детей я чувствовал себя в безопасности, приятно было осознавать, что правила здесь диктую я. Конечно, меня мало кто уважал, особенно первые годы работы в школе, но свои чувства дети старательно прятали, потому что, как я знал по своему опыту, в одиннадцатом классе все хотят хороший аттестат. Я быстро давал понять своим ученикам, что если они будут демонстрировать неприязнь, будут отводить глаза в сторону, будут раздражённо вздыхать, то оценки их быстро покатятся вниз.

Некоторые ученицы, когда осознавали всю серьёзность моих неозвученных условий, даже пытались извлечь пользу для себя. Они специально надолго задерживали на мне взгляд, когда я негромко объяснял новую тему, и это часто сбивало меня и заставляло нервничать, поскольку я не привык, чтобы меня замечали.

Однажды, когда я преподавал четвертый год, по случаю приближения осенних каникул в школе организовали дискотеку в хэллоуинском стиле, и несколько учениц решили переодеться в костюмы именно в моем кабинете. Я тогда сидел в лаборантской и не видел развернувшейся по ту сторону стены картины, но зато отчётливо слышал их смех и перешептывания. В какой-то момент неведомая сила подняла меня и заставила выглянуть из лаборантской.

— Ой, Павел Андреевич, вы здесь! — они словно не ожидали меня увидеть в собственном кабинете. К счастью, все были уже одеты, им оставалось нацепить только симпатичные шляпы ведьм.

Когда с головными уборами было покончено, я не удержался и сказал:

— Вам очень идёт, девочки.

Они рассмеялись и поблагодарили меня.

На зачёте в конце четверти я каждой из них повысил оценку на бал.

Зачёт.

Вот и подобрались к самому интересному.

Зачёт всегда был моей любимой формой проверки знаний. Я перетащил эту идею из университета и адаптировал ее для школы. В начале каждой четверти я выдавал ученикам список из тридцати вопросов, на два из которых они должны были устно ответить на одном из последних занятий. Вопросы были простые, по темам, что мы проходили в течение четверти, но никто почему-то не сдавал зачёт с первого раза, и поначалу меня это удивляло. Только позже я вспомнил, как мои одноклассники терпеть не могли астрономию, и я решил, что современные дети ни капли не поумнели. Про себя я называл их глупышами. И продолжал устраивать зачёт каждую четверть из года в год.

Обычно всё проходило без особых проблем, жизнь моя, в целом, протекала без особых проблем, и я даже поверил, что наконец избавился от преследовавшего меня десятилетиями костюма клоуна. Но обрадовался я рано.

Когда пошел восьмой год моего преподавания — и, конечно, служения в церкви — я познакомился с ней. С Викторией. Она стала тем самым триггером, который резко и больно отбросил меня в студенческие годы. Она стала той самой причиной, почему я сегодня, прямо сейчас, сижу за своим столом в кабинете и крепко сжимаю портфель в страхе, что кто-то отберёт его и заглянет внутрь.

Но всё по порядку.

На первом же занятии я почувствовал враждебность Виктории. Я уже намекнул ученикам, что со мной лучше не шутить, что я не оставляю без внимания любые их сомнительные поступки и слова, и большинство вроде бы поверило мне, а некоторые даже испугались. Но не Виктория. Она весь урок смотрела в окно, стараясь не встречаться со мной взглядом, и я вновь почувствовал, как то самое уродство выползло наружу. Может, оно никуда не исчезало вовсе, может, я просто смог его на время притемнить, но теперь от моих стараний не осталось и следа. Виктория не хотела на меня смотреть, и я в миг лишился полюбившейся мне уверенности.

Вечером я внимательно изучил свое отражение в зеркале. Всё те же русые волосы, неприметные глаза. Когда я повзрослел, мои скулы обострились, и это мне, если честно, даже нравилось. Давно исчезли порезы, потому что наша кошка давно умерла. Из того, что выдавало во мне человека на пороге сорокалетия, я мог назвать только несколько глубоких морщин, но вообще сохранился я довольно неплохо. Я не был стариком и точно не был уродом.

Однако Виктория явно видела ту скрытую от неворуженного глаза чудовищность, и я знал, что едва ли смогу заставить ее развидеть.

Или всё-таки?..

Так с Викторией у нас развязалась настоящая война. Я отчаянно хотел, чтобы она поняла астрономию и даже полюбила ее, потому что верил, что если она полюбит то, что является важной частью меня, то не исключено, что она сможет полюбить и меня самого, сможет забыть о том, что она видит, когда ее взгляд случайно падает на мое лицо.

Виктория быстро догадалась о моем плане и начала намеренно дразнить меня. Она приходила на все занятия и писала все конспекты, но, как только я устраивал самостоятельную работу, она писала ее почти хуже всех. И главное, что ее это не волновало. Аттестат, из-за которого все тряслись, словно не существовал для нее.

Зачёт Виктория никогда не сдавала с первого раза.

Целый год я старался, из кожи вон лез, чтобы она преуспела в астрономии, но всё было без толку. В последней четверти ей грозила такая низкая оценка, что у меня не хватает смелости озвучить эту цифру. Я провел расследование, и оказалось, что проблемы у Виктории были только с астрономией, все остальные предметы давались ей без труда.

— Вы должны понять девочку, не давите на нее сильно. Астрономия же не для всех, — говорила мне директриса. — Если можно, подтяните ей оценочку, не портите бедняжке прекрасную картину.

Я уже знал, что астрономия и правда не для всех, но тут дело было в другом. Виктория специально отказывалась понимать мой предмет, чтобы оставаться на как можно большем расстоянии от меня. Непонимание служило для нее убежищем, которое я, однако, намеревался разрушить.

Последний в году зачёт выпал на солнечный день. Я уже два раза проводил его на прошлой неделе, и этот зачёт должен был поставить точку. Мы никогда не укладывались в отведенное на урок время. Никто бы не смог уместить в сорок пять минут целую Вселенную. Приходилось оставлять детей после уроков, и иногда мы задерживались до семи вечера. Я тогда не ходил в церковь, и мама сильно расстраивалась, но я уверял ее, что в другой день посвящу Богу больше времени. Сначала мне нужно было принять зачёт. Астрономия оставалась для меня на первом месте.

В день финального зачёта, когда в кабинете после занятий остались те немногие, кто совсем не имел связи с космосом, Виктория отвечала последний. Я не специально подстроил это, просто её фамилия начинается на "Ш". Она явно не радовалась тому, что мы останемся в кабинете вдвоем, но выбора, если честно, у нее не было.

Спрашивал я ее долго. Очень долго. Виктория за минуту ответила всё то, что знала, а потом замолчала, хотя оба ее вопроса ещё можно было развивать минут двадцать, если сильно того захотеть.

— Я не знаю, — отвечала Виктория на любой мой вопрос.

Я всеми силами пытался ей подсказать, направить, помочь, но она мотала головой и поджимала губы.

Я почти что умолял ее дать мне ответ, но она продолжала говорить:

— Честно, я не знаю.

Тогда я вышел из-за своего стола и подошёл к парте, за которой она сидела.

Виктория не подняла на меня глаз.

Я знал, знал, что случится, но все равно кто-то дёрнул меня за язык, и я ляпнул, улыбнувшись:

— Здесь свободно?

Виктория ответила сразу:

— Занято.

Однако теперь правила придумывал я, поэтому, не получив разрешения, я всё равно опустился на соседний стул.

Виктория слегка дернулась, но ничего не сказала. Она рассматривала свои покрытые бордовым лаком ногти, а я рассматривал ее саму.

Темные волнистые волосы, карие глаза. Если бы не очки, то я мог бы назвать ее почти точной копией Алисы, девушки, на завоевание которой я потратил четыре года, но всё равно потерпел поражение. Новое поражение я не собирался допускать.

— Подумай хорошенько. Мы проходили это в прошлом месяце, — сказал я.

— Я не знаю ответ. Просто не знаю, — ответила Виктория.

Наши колени соприкоснулись. Не сами по себе, это я подвинулся ближе, но не по своей воле, меня кто-то заставил это сделать. Возможно, это Господь пытался мне помочь, а кто я был такой, чтобы противиться воле Всевышнего.

Виктория отпрянула, скривила лицо, будто я облапал ее целиком, а потом отвернулась. Ее взгляд был прикован к распахнутому окну.

Я мысленно спросил у Господа, оставить ли мне попытки убедить Викторию в том, что она знает ответы на мои вопросы, но Господь промолчал. Я интерпретировал это по-своему.

Одним резким движением я развернул лицо Виктории к себе и наклонился к ней так близко, что между нами почти не осталось атомов.

Я хотел спросить, точно ли ей нечего мне сказать, но не успел.

Виктория ударила меня. Она ударила меня кулаком прямо в живот и крикнула:

— Убери лапы, псих!

Я тут же отпустил ее лицо.

Она выскочила из-за парты и отбежала в сторону.

Из ее карих глаз лилась желчь.

Она меня ненавидела, а ведь я ничем не заслужил такого отношения.

— Ставьте мне незачет.

— Незачетов не бывает. Все в свое время сдают.

— А я не сдам. Я никогда не сдам астрономию, потому что я терпеть ее не могу. Я вас терпеть не могу.

Она произнесла вслух то, что я знал с самого начала.

— Подготовься лучше и приходи в пятницу. В последний учебный день. Я знаю, что ты справишься.

Виктория схватила свой рюкзак и направилась к выходу. Возле двери она обернулась.

— Я никогда не встречала настолько мерзкого человека. Вы сумасшедший, который живёт в сорок лет с мамой, избегает людей и заставляет выпускников разыгрывать уважение, чтобы компенсировать свою психологическую травму. Ваше место в психушке, и это знает каждый в этой чертовой школе. Ко всему прочему вы ещё и педофил. Отличный набор. Лучший. Не понимаю, почему вам до сих пор позволяют здесь работать. Может, всем наплевать, но я это так не оставлю. Я расскажу, что вы ко мне приставали и добьюсь вашего увольнения, поверьте. Такому уроду не место среди нормальных людей.

Когда она замолчала, в кабинете повисла гробовая тишина. Я ответил не сразу. Мне нужно было время, чтобы прийти в себя. Слишком многое Виктория сказала, слишком многое себе позволила.

— Увольнения? — наконец переспросил я. — Мне не нужно увольнение. Давай ты просто придёшь в пятницу, ответишь зачёт, и мы расстанемся навсегда.

Виктория подавилась смешком.

— Посмотрим, — ответила она на мое предложение и вышла в коридор, не забыв хлопнуть дверью.

Я остался наедине со своими мыслями.

Виктория напугала меня, а я испугался. Глупо, но ее угроза показалась мне реальной.

Лишиться возможности преподавать астрономию означало для меня конец всего. Больше я нигде не смог бы найти работу по своей специальности, а уехать в другой город я не мог из-за церкви. Там лежала на мне большая ответственность, и сбросить ее, как надоевшую ношу, я не позволил бы себе, даже если бы очень сильно этого хотел. Я понимал, что должен остаться здесь навсегда. И должен сохранить обе работы. Обе одержимости. И раз на то пошло, то должен был окончательно разобраться и с третьей.

Пятница наступила незаметно.

Я еле дождался окончания занятий и теперь сидел в своем кабинете, нервно постукивая пальцами по обрисованному ручкой столу.

Виктория должна прийти либо с минуты на минуту, либо не прийти вообще, и я, конечно же, надеюсь, молюсь, на первый вариант.

В моем потёртом портфеле лежит веревка, скотч, нож, платок, хлороформ и пара презервативов. Не так уж много нужно для того, чтобы подчинить человека себе.

Сначала я хотел сразу открыть окно, но потом подумал о криках и решил, что открою его в конце, перед самым моментом. Третий этаж — это, естественно, не так уж высоко, но я обязательно позабочусь о том, чтобы всё получилось так, как я задумал.

Совсем скоро я исполню свою последнюю мечту, которая так долго ускользала от меня, а я трусливо позволял ей ускользать. Я всю жизнь мирился с тем, что никто меня не любит, но теперь собираюсь применить грубую силу, чтобы исправить это, потому что клоунский костюм начал мне ужасно жать.

«Терпением вашим спасайте души ваши», говорилось в Библии, но я терпел унижения слишком долго.

Пришло время всё исправить.

Нужно лишь услышать знакомые шаги за дверью и открыть портфель.