Очерки

Молчим минуту, как будто час
Слезы смоют пудру с красивых глаз
И кажется...

Сова — Дурак

Я смотрел, как она плачет. И ненавидел себя и её, потому что не знал, как успокоить. Вроде бы, должен обнять, прижать к себе, чтобы перестала так мерзко всхлипывать, как свинья. Но я сидел рядом и смотрел, как она вытирает слёзы. Не мог сказать, что неприятно.

Мы не были друзьями. Да, и я особо не стремился к этому. Мне просто нужно было говорить с кем-то, пока шёл домой, чтобы не было скучно. Так сложилось, что с ней нам было по пути (настолько по пути, что приходилось ехать в лифте на один этаж). Вскоре это стало тем ещё испытанием. Слушать ежедневно, как её бесит новый ухажёр матери и сама мать, как бабушка не разрешает гулять с какой-то подружкой, и ещё кучу историй, было пыткой. Но я, зачем-то терпел. Надо было послать.

Каждый день видел её глупую улыбку. И это бесило. Я не понимал, зачем выставлять себя такой милой и хорошенькой, а в соцсетях писать, как же тебе плохо. Наверное, ей хотелось понравиться мне. Но мне она никогда не нравилась. Ни курносый нос, ни веснушчатое лицо. Это выглядело безобразно. Когда я видел её утром, заплаканную и спрашивал, что же снова произошло, она повторяла одно и то же:

— Со мной все хорошо, спасибо.

А я видел, как она неумело пыталась скрыть своё притворство. Как раздувались её ноздри и поджимались губы, как ресницы начинали дрожать. Она чувствовала себя настолько прекрасно, что из-за этого рыдала уроки напролёт? Да и не только я один, все это видели. Ну, а что мы могли сделать? Мы же дети.

Кто бы мог подумать. Однажды ей надоест притворяться.

В конце мая, когда мы сдали учебники и получили новые, я предложил ей помощь. Одна бы она не утащила, согнулась бы пополам, как тростинка. В тот день что-то во мне переменилось. И, казалось совсем не в лучшую сторону.

Она села на бетонную плиту, возле речки, и начала изливать мне душу, смотря себе под ноги. Мыском она ковыряла землю. Я не понимал, зачем согласился её проводить. У меня ведь было куча дел, а времени на сопливую девчонку совсем нет. Кивая тому, как она жаловалась на мать и бабушку, думал, что сказать, чтобы поскорее уйти.

— Понимаешь, я не хочу умирать. Просто я не хочу жить вот так.

Спрашивать, как именно не было смысла. Она бы только разозлилась, гордо вскинув голову, сказала бы "уже никак". А потом пошла бы вверх по тропинке, ожидая, что я, как те парни из сериалов, прибегу, схвачу за руку и...

— Все видели мои шрамы. Знаешь, что они говорили?

Она нахмурилась, взглянув на меня. Конечно, знал. Потому что вместе с ними говорил о ней и о том, что делала. Нам было смешно, когда она выставляла их напоказ, а потом плакала, узнав слухи. С другой стороны, мне было жаль её. Потому что, по сути, никому, кроме меня, не была дела до её нытья. Все находили занятия важнее.

Ненароком я увидел её ладони. Спросив, что она делает с ними, получил ответ: сжимаю с такой силой, чтобы стало больно. Чтобы перестать плакать. Я сказал, что это всё очень странные и сомнительные средства. Есть более гуманные способы успокоиться. Она рассмеялась.

Затем, я помог ей донести учебники, и мы не виделись всё лето, как и все одноклассники. Она уехала в какую-то глушь, а я остался в городе. Желания писать или звонить не возникало. Мы с ней не играли в игры и не имели ничего общего, кроме походов в школу и на субботники. Поэтому я увидел её только осенью.

Она вышла из своей квартиры какая-то бледная, почти сливалась со стенами подъезда. Увидев меня, не натянула привычную глупую улыбку, лишь кивнула. На мои вопросы не отвечала, молча глядя в пол. Тогда я подумал, что она обиделась на меня.

После линейки, в классе, она отсела подальше. Не рассказывала больше ни про мать, ни про то, как ей плохо. Мне показалось это странным. Что-то было не так. Девчонки спрашивали её, нашла ли она себе парня. Но в ответ было отрицательное покачивание головы. Я не заметил, как она ушла первее всех. Ждал пятнадцать минут, пока не сказали, что её и след простыл.

На следующее утро снова спросил, что произошло и я ли её обидел. И она опять соврала. У неё всё было хорошо. Тогда в голове пронеслась мысль о том, как она когда-то рассказывала про очередного парня из сериала. Я взял её за подбородок и заглянул в глаза. Она сжалась, стараясь выровнять дыхание. Сказала, дрожащим голосом:

— Все нормально.

Ничего не было нормально. Мы оба это понимали. Если девчонки верят ей, равно, как и мать, то я нет. Потребовал рассказать, иначе не буду с ней общаться. Испугавшись, что брошу, она сказала: ты мне нравишься. И тут же опустила взгляд в пол, вжав голову. Я так и остался держать руку навесу, смотря на неё округлёнными глазами.

— С прошлого года нравишься. И я знаю, что это ты их подстрекал. Знаю, что из вежливости слушал меня.

Она чмокнула меня в щёку. Быстро, почти незаметно. Вошла в лифт. Не дождавшись меня, закрыла дверь. Мне не удалось поговорить в школе и после неё, она уходила. Думал, что дома-то точно получится. Но нет. То её не было дома, то болела. Теперь она бегала от меня, а не я. И это было странно. Решил написать ей в соцсетях. Она согласилась на встречу.

Купил ромашки. Не знаю, нравились ли ей эти цветы. Впрочем, всё это лишь формальность. Мне нужно было знать соврала она или нет. От ответа зависело то, как я буду относиться к ней.

— Да, это правда. Пока я была у бабушки, многое обдумала. Ты единственный, кому не всё равно. Даже просто послушать, для галочки.

Я, замявшись, пробурчал что-то невнятное. Она обняла меня. Дрожала. Сейчас снова заплачет. Положил руку ей на голову. Бедная девочка. Ну почему именно я? Почему тебе не нравится кто-то другой?

Ночью ворочался, не зная куда себя деть и как поступить. Какие вообще я испытывал чувства к ней? Отвращение или жалость? Можно ли было поступить с ней так подло? Нет, наверное. Но мне не хотелось отвергать. Тогда решил поменять своё мнение о ней. Я заставил себя думать о том, что её веснушки не такие отвратительные, а нос не похож на пятак. Что руки у неё не тонкие, как веточки молодого дерева, а вполне себе нормальные.

Мы встретили новый год вместе, смотря на салюты. До чего же всё это ванильно, но она была рада. Так я думал. И позволял думать ей. Это был лучший выход. Она не хотела жить "так", и я сделал иначе. Больше никаких слёз, никаких жалоб. Мы пропадали в компьютерных клубах и гуляли.

Уснуть у меня не получалось. Так было неправильно. Я бормотал себе под нос, как мантру, что она мне тоже нравится. Что не вру себе. Загоняю себя в петлю, где одни и те же мысли крутились по кругу. Наслаивались одна на другую и не давали возможности разорвать этот круг.

Таким образом, снова наступил май. Вечером, в коридоре её квартиры я сказал, что лучше будет нам танцевать на выпускном с кем-то другим. Не смотрел на неё, стоял боком, но видел отражение на блестящей стойке лампы. Кивнула и отпила кофе. Сигарета, украденная у матери, тлела в руках. Я и не знал, что она курит. Молчим. Долго. Слишком долго. Должна же что-то сказать в ответ. Обозвать, бить по груди кулаками.

Взглянул на неё. Кивает с закрытыми глазами. Что это? Что за звук? Тонкие стенки стакана треснули в её ладонях. Выхватив его, пока не развалился, пока она не обожглась, поставил на тумбу. Дурак. Полный идиот. Или же она идиотка?

— Ты же мог сразу сказать, что всё это просто так.

Я не понимал о чём речь. Держал её за плечи.

— Зачем обманываешь меня и себя?

Догадалась. Не идиотка. А я молчу. Думаю, нужно признаться. Здесь. Она стряхивает пепел на протёртый линолеум. Ждёт, когда начну говорить. И я говорю всё, как на духу. Как мне не нравилось, что она плачет. Про нос, про руки, про всё. Говорю: убедил себя, что ты мне нравишься. Не понимаю, насколько это правда. Знаю, так неправильно. Замолкаю. Она не отталкивает меня, смотрит внимательно. Просит уйти и я ухожу.

После выпускного, мы сидели у неё дома. В комнате был полумрак, лишь свет из окна освещал её. На лице смазанным силуэтом скользнула печаль. Она запустила ладонь в темные волосы, потом посмотрела на потолок.

— Взгляни на часы. Видишь? Скоро у меня поезд. Я уеду, и ты больше не будешь обо мне беспокоиться. Тебе не нужно будет строить из себя героя.

Она достала сигарету из пачки, закурила, затянулась. Выдохнув, сказала: жалею, что они не бесконечные и маме приходится их покупать. Я рассмеялся, ещё не понимая, что скоро вовсе не увижу её.

В восемь тридцать вечера ей пришло сообщение. Она кивнула, взяла чемодан, вышла. Я помог ей загрузить вещи в багажник. И пока она не села в машину, остановил её, взяв за руку. Поцеловал в лоб.

Затем, она исчезла. Растворилась в ночном тумане. С тех пор мне кажется, что "Она" никогда не существовало, будто я выдумал её. И только фото с новогодней ночи говорит о том, что всё происходило на самом деле. 

Текст — 2019г
Эпиграф — 2022г