Жилой район
На горизонтальном холсте, пока что невинно-белом, появляется небрежный грифельный набросок. Карандаш мажет и оставляет за собой неприятную пыль, что втирается в тонкий материал клеймом серости.
Художница молчит, ведь каждое неверно брошенное слово способно разрушить только устоявшуюся идиллию. Она ещё совсем юна, и её легко сломать. Или порвать. Девушка сосредоточена на каждом движении дрожащих кистей: нервы на пределе, если она упустит деталь проблемной работы. Тишина подступает незаметно, заключая ту в тюрьму под громадный навесной замок.
Вечер. Вернее, только его выход на оголённые улицы, которым нигде нет места. Иногда можно заметить проходящих людей, но они явно обойдут это место стороной. Мусорка.
Одинокий многоэтажный дом расположился прямо в центре угрюмого района, раскидывая свои кирпичные лапы на метры вдалеке. Часть окон разбита, часть дверей уже давно не слышали свой собственный стук, а фонари мерцают блекло и отрешённо, в последней надежде привлечь к себе хотя бы одну бабочку-мотылёк.
Облысевшие кусты острыми занозами вонзаются где-то глубоко в душу, распространяя внутри свои корни страха и тревоги. Ты проходишь мимо лавочек, где вместо людей сидят исхудавшие агрессивные вороны, поедающие очередную жалкую мышь, что пыталась улизнуть из этого закуточка в поиске счастливого бытия.
Сыро, одиноко, туманно, отвратно.
Так выглядят люди изнутри.
Густые облака пропускают единственные капли света в этой мертвой системе, приоткрывая занавесу своих тайн и секретов.
Горло сдавливает от подступающей тошноты, когда улетающие птицы оставляют мелкие кости, покрытые кусками недоеденного мяса.
Мышь просто хотела убежать. Жалость.
На предпоследнем этаже, на балконе, стоит старый мужчина. Его практически не видно - лишь черная дымка на пятне света. Его рука держит трость, что застряла между черными перилами оградки. Он не может выбраться, поэтому видит только один выход - надо пойти против перил. Дрожащие дряблые ноги оказываются за оградкой и, как оказалось, ему не нужна была трость, чтобы ходить.
Чем выше этаж, тем гуще туман. Силуэт мужчины разрезал собой самые густые тучи, только напуская интереса заглянуть дальше.
Несколько серых квартир с треснутыми окнами молчат, не подавая никаких признаков жизни. Они умерли когда-то давно, оставив после себя открытые двери, но в которые уже никогда никто не заглядывал.
Паутина трещин на стекле опоясывает этажи, скрепляя между собой каждую личность.
Этаж за этажом, и только пару квартир ещё пытаются дышать в привычном темпе. Из одной слышится звук беспокойного телефона, которые трещит и трещит, не умолкая. Никто не берёт трубку - потеряли смысл в этом. А из огражденного окна этажом выше выглядывает несчастная девочка, хватающаяся маленькими ручками за грубый металл решётки. Родители оставили её, без шанса на счастливую жизнь. Без шанса выйти отсюда. И девочка привыкла: дверь открыта, но она не уходит и не зовёт на помощь.
Где-то на средних этажах окна и вовсе открыты, запуская смог в застоявшиеся ветхие жилища. Свет яркий, что аж в глазах рябит. Самые счастливые люди здесь? Хочется шагнуть к ним за дверь.
Идеальное счастье разбивается о стену крика и мата, что вылетает на всеобщее обозрение. Улица наполняется приглушенной перепалкой с явным намёком на участвующие тут домашние насилие. Грубая речь обрывается, давая проход звукам побоев и шлепков, а затем тихого плача. Он почти неуловим, но уши наполняются кровью от звенящих капель.
Своеобразный транс обрывается, и художница возвращается к своему холсту. Её руки прикованы к нему, не имея возможности отцепиться. Вот мусорка, а вот и раскидистые лапы затягивающего молчаливого безумия.
Внутри неё был такой же район. Он тоже был пуст, заброшен и молчалив, но только до того времени, когда в него не переезжают воспоминания, что в будущем скрашивают карандашные картины.
Только вот там не было ворон, что поедали надоедливых мышей.