Глава 6. Артём
Голова раскалывалась так, будто внутри кто-то долбил кувалдой по черепу. Я застонал и закинул руку на глаза, пытаясь отгородиться от слишком яркого утреннего света. Где-то за окном орали птицы, а в висках пульсировало с мерзким упрямством.
Я резко вдохнул и тут же поморщился — комната пахла смесью табака, алкоголя и чего-то сладкого… вроде как коктейль, который Даня притащил вчера.
— Где я… — пробормотал я хрипло, не особо рассчитывая на ответ.
Открыв глаза, я уставился в знакомый потолок. Моя комната. Отлично. Вот только понятия не имею, как я сюда попал. Последнее, что помню — вечеринка в доме, музыка, толпа народу, Илья что-то… А потом Олеся…
Блин.
Я сел, держась за голову. Горло пересохло, будто я неделю в пустыне шатался. На прикроватной тумбочке стоял стакан воды и таблетка — мамины проделки. Значит, она видела, в каком я состоянии. Прекрасно.
Отпив воду, я рухнул обратно на подушку, глядя в потолок. В голове крутились обрывки фраз и картинок, но всё складывалось в чертовски сумбурный пазл. Я не помнил, как уехал, не помнил, что сказал Олесе, не помнил, чем вообще всё закончилось.
Одно только чувство осело где-то под рёбрами — тяжёлое, неприятное. Как будто я накосячил по-крупному.
Спустившись по лестнице, я машинально пригладил волосы, хотя выглядел, наверное, как человек, которого переехал автобус. На кухне уже стоял запах кофе — крепкого, бодрящего, почти спасительного.
Папа стоял у кофемашины в спортивных шортах и футболке, как всегда бодрый и собранный с самого утра. Он обернулся, усмехнулся, глядя на мой вид:
— О, воскресший, — протянул он, наливая себе кружку. — Живой хоть?
— С натяжкой, — прохрипел я, опускаясь на стул и уткнувшись лбом в ладони.
— Судя по твоему лицу, вчера было весело, — папа сел напротив и сделал глоток. — И судя по тому, как тебя привезли, ты был не в состоянии рулить.
— Привезли? — я приподнял голову. — Кто?
— Даня с Эльдаром. Под руки, как мешок картошки, — спокойно ответил он. — Сказали, ты «немного перебрал».
— Немного, — фыркнул я и потёр виски.
Папа качнул головой с той самой ироничной улыбкой, от которой невозможно спрятаться:
— Ладно, рассказывать не обязан. Но, Артём… — он поднял брови. — Может, в следующий раз без фокусов? Ты же не пятнадцатилетний.
Я только глухо буркнул в ответ. Если честно, меня сейчас больше мучило не его нравоучение, а смутное ощущение, что вчера я натворил фигни… особенно с Олесей.
Я сидел за столом, грея ладони о кружку с кофе и чувствуя, как голова всё ещё гудит. Только начал приходить в себя, как на кухню вошла мама — в халате, с телефоном в руке и выражением лица, которое обычно предвещает разговоры, от которых лучше сбежать заранее.
— Ритка звонила, — сказала она с порога, поджимая губы. — Олеся ночью домой злющая вернулась. Ни слова никому не сказала, только дверь хлопнула.
Я чуть не поперхнулся кофе.
— Чего? — поднял на неё глаза.
Папа оторвался от газеты, которую успел открыть.
— Подожди, с чего это вдруг? — нахмурился он. — Она же с нашей Соней и Костровой в кино была.
— Вот и я спрашиваю, — мама пожала плечами. — Рита говорит, вид у неё был… как будто кого-то прибить готова.
Я машинально отвёл взгляд. Перед глазами сразу всплыло, как она, стуча каблуками, вылетела из дома после моего идиотского «А херли он тебя глазами пожирает».
Чёрт.
Соня, между прочим, тоже наверху не подаёт признаков жизни — видимо, вырубилась после вечеринки как убитая. А я теперь сижу тут, как главный подозреваемый, и стараюсь не выдать себя выражением лица.
— Может, поссорились с кем-то? — мама с интересом глянула на меня.
— Понятия не имею, — соврал я, делая вид, что меня куда больше интересует остаток кофе в кружке.
Внутри всё скреблось. Вчерашний вечер постепенно всплывал по кускам — Илья, её взгляд, мой наезд… и то, как она ушла. Да, я облажался. По-крупному.
Соня, зевая, как будто у неё ночь была в два раза короче обычного, ввалилась на кухню в огромной худи, растрёпанная, с телефоном в руке. Волосы в пучке, глаза ещё наполовину закрыты.
— Доброе утро, — пробормотала она и, не глядя ни на кого, налила себе апельсиновый сок.
Мама тут же повернулась к ней, как сыщик к свидетелю.
— Что вчера с Олесей случилось?
Соня моргнула.
— В смысле?
— Ритка сказала, что после кино с вами она злющая домой вернулась, — мама сложила руки на груди, глядя в упор.
Соня задумчиво сделала глоток, потом вдруг будто вспомнила.
— А. Так это, — махнула рукой. — В кинозале до неё один тип докопался, она чуть на Алю не сорвалась, что та ей такое платье выбрала.
Папа поднял брови из-за газеты.
— Тип? Какой ещё тип?
— Да я не знаю, — Соня пожала плечами.
Я чуть не подавился кофе второй раз за утро.
Спасибо, Соник, просто идеально.
Сделал вид, что мне безумно интересно, что написано на чайной этикетке.
Мама, между тем, продолжала допрашивать:
— И что, она просто психанула и ушла?
— Ну да, — Соня снова зевнула. — Вы же её знаете…
А я сидел, слушал и чувствовал, как неприятное чувство в груди только нарастает. Соня, конечно, понятия не имела, что настоящая причина её злости сейчас сидит за кухонным столом с видом «я ничего не знаю».
Соня, закончив свой допрос у родителей, медленно направилась к выходу из кухни. Проходя мимо меня, она внезапно чуть наклонилась, чтобы только я слышал, и процедила тихо, но так, что пронзило прямо в висок:
— Скажи спасибо, что я не сдала тебя родителям. Не будь ты моим братом, я бы тебе врезала за вчерашнее.
Я застыл с чашкой в руке, как будто меня застукали за чем-то неприличным.
— И ты уже знаешь — начал я шёпотом, но она уже обернулась через плечо, скрестив руки.
— Вчера все это видели, — бросила она коротко, с таким видом, будто мне конец. — Так что, Барсов, выкручивайся сам.
И ушла в коридор, оставив после себя запах апельсинового сока и чувство, что похмелье внезапно усилилось вдвое.
Отлично. Просто прекрасно. Теперь ещё и Соня в курсе. Осталось, чтобы мама подключилась — и можно копать себе яму во дворе.
Я зашёл в комнату и автоматически закрыл за собой дверь — будто чем громче щёлкнет замок, тем дальше окажется вчерашняя ночь. В комнате всё казалось обычным: та же лампа, тот же стол, ноут в углу, но что-то в груди не давало мне сесть. Я подошёл к окну и остановился.
Напротив, на её стекле — новый лист бумаги. Белый, торчащий в полумраке, и на нём чёрными буквами, будто выцарапанными всем её холодом:
«Ненавижу тебя, Барсов».
Сердце будто на мгновение перестало биться. Слова — такие простые и такие тяжёлые — ударили прямо по мне. Я вспомнил вчера: как подрался взглядом, как сказал то самое дурацкое «да мне пох…», как она стучала каблуками и ушла в ночь. И вот — она не стала просто молчать: она вывесила это на показ, чтобы я увидел.
В горле пересохло. Внутри всё одновременно горело и сжималось: злость на себя, что был таким идиотом, и — странное, тёплое, противное — ощущение, что мне это как-то важно. Что её ненависть бьёт по чему-то внутри меня не меньше, чем моё собственное унижение.
На автомате я выхватил телефон, палец дрожал над экраном. Хотел написать что-то дерзкое, пытаясь заглушить смущение — «Иди ты», «Ну и прекрасно» — но каждое слово казалось нелепым и пустым.
Вместо этого я просто стоял у окна, смотрел на её лист и пытался собрать в голове, что говорить дальше. Может, уйти? Может, прийти и извиниться? Или — самое глупое — порвать этот лист и вернуть всё назад, как будто можно было стереть вчерашний вечер одним резким движением?
Я отпустил телефон. В комнате стало тише, и это молчание давило сильнее музыки вчерашней ночи. Пальцы всё равно набрали на экране одно слово, но я не отправил его.
Я посмотрел ещё раз на лист, на её окно, где теперь горел свет, и наконец прошептал вслух — себе, больше чем кому-то:
— Чёрт.
Я стоял у её двери, не зная, как начать. В голове крутилось одно: «Придурок, что ты натворил?» — и это был я сам. Решил стукнуть, потом замер, сомневаясь, стоит ли вообще что-то говорить.
Дверь приоткрылась, и она стояла там в толстовке, волосы в беспорядке, взгляд колючий, как лёд.
— Чего тебе надо? — холодно спросила она.
Я сделал шаг вперёд:
— Лесь… я просто… —
— Просто что? — резко перебила она. — Ты что, с ума сошёл, наезжать на Илью? С чего это вдруг?
Слова вылетели из меня быстрее, чем мысли:
— Я… я думал, он слишком приставал…
— Ты думал? — она фыркнула, будто это самое абсурдное, что она слышала за сегодня. — Да тебе хоть бы хрен кто пристал! Но нет, Барсов решил устроить сцену!
Я молчал. Любая попытка оправдаться казалась жалкой.
— И знаешь что, — продолжила она, шагнув к двери, прижимая её плечом, — мне пофиг, что у тебя на уме. Если не можешь себя сдерживать — просто оставь меня в покое. Пока ты не научишься думать, прежде чем на кого-то наезжать, я не хочу ничего слышать.
Я сделал шаг назад.
— Хорошо, — выдохнул я. — Я уйду. Но если передумаешь… я попробую объяснить нормально.
Она молча кивнула и закрыла дверь. Звук щелчка был как удар током: холодно, без всякой жалости. Я остался на крыльце, понимая, что вновь сам поставил себя в полный тупик. Я стоял на крыльце, ощущая, как осенний ветер холодит до костей, и думал только об одном: я снова всё испортил. Не просто испортил вечер — я испортил её настроение, а это для Олеси значит больше, чем кто бы то ни было.
Каждый раз, когда она злится на меня, я ощущаю пустоту внутри, будто кто-то выключил свет. И этот раз не исключение. Не с того ни с сего я полез на Илью, и теперь она смотрит на меня так, будто я просто чужой человек, на которого ей плевать.
Я оперся о поручень, взгляд сам собой скользил к её окну. Там тихо, только лёгкое мерцание лампы. Она внутри, и я знаю, что она думает обо мне совсем не то, что хотелось бы.
В груди подступает раздражение на самого себя. Сколько раз я обещал себе не лезть туда, где не нужно, не устраивать сцен? И всё равно — раз за разом я нахожу способ выглядеть идиотом.
Сделав глубокий вдох, я отступил назад, собираясь уйти. Но мысль о том, что Леся сейчас одна и зла на меня, не даёт покоя. И, как всегда, мне хочется исправить всё, хотя понимаю: пока она не остынет, слова будут пустыми.
Я поворачиваюсь, собираясь идти, но в голове звучит её голос: «Просто оставь меня в покое». И это, кажется, единственное, что я могу сделать прямо сейчас — дать ей время.
Но внутренне я уже крутил план, как загладить вину, и знал: Леся — та, с кем компромиссы почти невозможны. Она либо примет, либо будет держать обиду. И я готов рискнуть, даже если снова обожгу пальцы.
Я медленно направился к себе домой, каждый шаг давался с трудом, будто мысли тащили меня назад к её окну. Дома было тихо: папа уже ушёл по делам, мама увлеклась своими делами, а Соня где-то ещё дрыхла после вчерашнего вечера.
Зайдя в свою спальню, я сразу заметил знакомый белый лист на окне напротив — тот самый: «Ненавижу тебя, Барсов». Сердце ёкнуло, и я остался стоять у окна, наблюдая за мерцающим светом её комнаты.
Внутри что-то сжалось — раздражение на себя, злость на обстоятельства и одновременно странное, почти болезненное чувство, что я снова её разочаровал. Я провёл рукой по стеклу, будто мог стереть слова силой мысли, но понимал: это не так просто.
Я сидел на подоконнике и уставился на её окно напротив. Белый лист с надписью «Ненавижу тебя, Барсов» словно пульсировал в такт моему сердцу. Мы с Олесей… честно говоря, я сам не понимаю, как это получилось. Мы буквально терпеть друг друга не можем. Постоянные споры, подколки, раздражение… и всё равно что-то внутри меня рвёт, когда она злится.
Вчерашнее утро в голове крутилось словно на перемотке. Я увидел, как она танцевала с Ильёй — с моего потока, с кем я обычно нормально общаюсь — и… внезапно эта сцена вывела меня из себя. Я даже не понял сначала, почему так отреагировал. Я ведь сам с ней дерусь взглядом и словом, не люблю её, а что-то внутри резко сжалось, когда она позволила этому парню приблизиться.
Сейчас я смотрел на её тихий силуэт за окном, на мерцающий свет лампы, и понимал: она зла на меня из-за того, что я вчера сгоряча наехал на Илью. Причём, с моей стороны это выглядело нелогично, необоснованно, даже глупо. Но эмоции — дерьмо, они не спрашивают, есть ли на это причина.
Я глубоко вздохнул, прижался спиной к стеклу. Белый лист с надписью кричал о её злости, о том, что она держит меня на расстоянии. Я хотел стукнуть кулаком, сказать что-нибудь острое, но понимал, что это только разжжет огонь.
Мы с ней не любим друг друга. Мы терпеть друг друга не можем. И всё же я знаю одно: если я хочу хоть как-то исправить ситуацию после вчерашнего, придётся действовать осторожно. Потому что сейчас любое моё движение, любое слово может только усилить её ненависть.
Я снова посмотрел на окно. Она там, и мне одновременно хочется исчезнуть и быть рядом. И, честно говоря, я сам не понимаю, зачем я это всё чувствую.
Телефон на тумбочке вибрировал, вырывая меня из полудрёмы. С трудом протянул руку, разблокировал экран. Сообщение из студенческой группы:
«Ребята, кто завтра идёт на репетицию к Дню факультета? Надо понять, сколько человек будет» — написала староста.
Ответы посыпались моментально. Кто-то писал, что будет, кто-то — нет. Среди прочего мелькнуло имя Ильи и ещё нескольких знакомых с потока.
А я невольно задержался на одном комментарии, в котором обсуждалась вчерашняя вечеринка. Кто-то скинул короткий репортаж о том, кто как танцевал, кто с кем общался. И в списке упоминались Олеса и Илья.
Что-то неприятно кольнуло под рёбрами. Почему меня так задело, что она танцевала с ним? Она же просто девчонка, я же… студент, ей всего семнадцать.
Я сжал телефон чуть крепче, чем нужно, и откинулся на спинку кровати. В голове крутилось только одно: я опять с чего-то на неё наехал в прошлый раз, и теперь, похоже, она зла.
А на её окне всё ещё висела табличка:
«Ненавижу тебя, Барсов».
Усмешка выскользнула на губы сама собой. Но внутри что-то скрипнуло, будто кто-то напомнил мне о том, что от ненависти до чего-то большего — один шаг.
Будильник дернул меня из сна с противным писком, будто специально хотел вывести из себя. Полусонным движением сбросил его со стола и потянулся, стараясь прогнать остатки вчерашней усталости.
Голову слегка раскалывало, но ничего — понедельник, нужно собираться. В отличие от выходных, сегодня надо быть на парах вовремя, а кофе не делает себя сам.
Взгляд сам собой скользнул к окну напротив. Там, как всегда, тихо. Табличка с надписью «Ненавижу тебя, Барсов» ещё висела, будто напоминала обо мне с утра. Я глубоко вздохнул и почти с улыбкой подумал: вот же, буквально с утра — и снова она в моей голове.
Встать с кровати оказалось труднее, чем я ожидал. Секунда на раздумье: идти умываться или ещё пару минут поваляться, пытаясь ничего не думать о том, как Леся может сегодня выглядеть, что скажет, если увидит меня. Но мозг быстро напомнил, что учеба — это не игра, а пара минут «поваляться» — легко может перерасти в опоздание.
Я вскакиваю, тягаюсь до штанов, топаю в ванную и включаю воду. Горячая струя бьёт по спине, и медленно приходит ощущение, что день можно будет пережить. Но мысль о ней всё равно висит где-то рядом, тихо, но уверенно.
Приехав на парковку университета, я вышел из машины и машинально оглянулся на знакомые здания. Утро понедельника всегда давило своим ритмом: шум людей, гул моторов, запах кофе с ближайшей кофейни. Я засунул руки в карманы, пытаясь привести мысли в порядок, но образ Олеси всё ещё маячил перед глазами — её недовольный взгляд, тот чёртов листок на окне, её прямая позиция, что ей абсолютно пофиг на меня…
Я подошёл к аудитории, где уже начали собираться мои одногруппники. Сразу встретились взгляды Дани и Саши, они что-то обсуждали, кивая в мою сторону, явно заметив моё настроение. Даня поднял бровь: «Что-то с утра кислый, Барсов?» — я только пожал плечами.
Когда вошёл в аудиторию, заметил, что Настя уже устроилась в первом ряду и косо на меня глянула, будто ожидая, что я подойду. Я лишь кивнул ей в ответ и прошёл к своему привычному месту, стараясь не обращать внимания. Внутри всё бурлило: «Почему я так реагирую? Почему меня так цепляет, что кто-то ещё рядом с ней?»
Я сел, открыл рюкзак, проверил расписание, но мысли не оставляли меня ни на минуту. Похоже, этот понедельник будет длинным.
Не успел я толком устроиться, как Настя вдруг оказалась рядом. Она подпрыгнула почти на цыпочки, опираясь локтями на край парты рядом со мной, и улыбнулась так, будто мир перестал существовать без этого момента.
— Привет, Барсов, — сказала она слишком громко для пустой аудитории. — Слушай, у меня тут проект… и я подумала, может, мы вместе его сделаем?
Я приподнял бровь и не скрывал раздражения. Внутри всё ныло от того, что мысли о другом человеке никак не отступают, а тут эта Настя будто специально старается меня вывести.
— Настя… — начал я спокойно, стараясь держать дистанцию. — Я занят.
Она, не унимаясь, хитро прищурилась:
— Ну давай, всего час, потом отпустишь. Обещаю, что не займёт много времени.
Я вздохнул, ощущая, как терпение на пределе. Пытаюсь себя убедить, что это просто Настя, что она всегда так делает… но мысли о Олесе почему-то мешают сохранять спокойствие.
— Слушай, — сказал я, приподнимаясь с места, чтобы встать, — я реально не могу. У меня дела.
Настя чуть наклонилась вперед, как будто собирается меня переубедить, но я уже услышал звонок на входной двери и мысленно отложил её на второй план.
Чёрт, если бы это был обычный день, я бы с Настей разобрался. Но сейчас всё крутится вокруг Леси и того, как я вчера выглядел идиотом в её глазах.
В этот момент раздался звонок на входной двери аудитории, и Настя вздрогнула, слегка отшатнувшись. Я воспользовался моментом, чтобы сделать шаг назад и перевести дыхание.
— Барсов, ты куда? — прошептала она, всё ещё пытаясь держаться рядом.
— Дела, Настя, — сказал я коротко, не вдаваясь в объяснения. — Появится время — сам подойду.
Она недовольно фыркнула, но всё же отступила, понимая, что спорить сейчас бесполезно.
Я снова сел на своё место, открыл ноутбук, но мысли мои продолжали блуждать в другом направлении: Лесь, её взгляд, тот чертов листок на окне, её злость… Чёрт, почему всё, что связано с ней, так цепляет?
В голове прокручивались вчерашние события: Илья, вечеринка, её раздражение… И теперь, даже сидя за партой, я ощущал этот странный комок в груди, который не отпускал.
Вроде обычный понедельник, но внутри что-то продолжало жечь — как будто вчерашний вечер не закончился, а только замер в ожидании моего следующего шага.
Сидя в аудитории, я пытался сосредоточиться на лекции, но мысли о Лесе упрямо возвращались. Каждый раз, когда преподаватель что-то говорил, я слушал только наполовину, остальное же уходило на прокручивание вчерашних событий: тот листок на окне, её злость, то, как она отвернулась от меня.
Настя рядом пыталась привлечь внимание, задавала глупые вопросы, демонстративно садилась ближе, но я едва реагировал. В голове всё крутилось только одно: как загладить вчерашний провал? Как сделать так, чтобы Лесь поняла — я не хочу быть источником её раздражения?
Иногда взгляд сам собой скользил к окну напротив. Там тихо, но я знал, что она дома. Что она, вероятно, продолжает злиться, и именно это чувство не давало мне покоя.
Я сжал ручку, делая вид, что записываю конспект, но лист оставался почти пустым. Всё, что я мог думать — это о том, как будет выглядеть следующий мой шаг. Не слова, не оправдания, а действия. Что-то, что сможет хоть немного показать Лесе, что я могу быть рядом, не раздражая её.
После пар я вышел из аудитории, вяло перекинув рюкзак на одно плечо. Настя опять что-то щебетала позади, но я сделал вид, что не слышу. Голова гудела — не от лекций, а от постоянных мыслей.
На парковке я завёл машину и какое-то время просто сидел, уставившись в лобовое стекло. Возвращаться домой не хотелось — знал, что увижу это её злополучное «Ненавижу тебя, Барсов» на окне. И, чёрт побери, оно будто специально смотрело прямо в душу.
С одной стороны — какая мне вообще разница? Мы с Лесей никогда не ладили, с детства только и делали, что цеплялись друг к другу по любому поводу. С другой… Вечеринка, Илья, её злость — всё это почему-то засело глубже обычного.
Я ударил ладонью по рулю и выругался сквозь зубы.
Почему вообще я так вспылил тогда? Танцевала она — и что? Не моя девушка. Не моя вообще.
Но стоило вспомнить, как этот Илья пялился на неё, как внутри что-то сжималось.
— Бред, — пробормотал я, включая двигатель.
Я выехал с парковки и направился в сторону дома. Может, если повезёт, я смогу просто проскользнуть в свою комнату, не встречая никого. Но, зная свою жизнь, на «повезёт» рассчитывать не приходилось.
Когда я подъехал к дому, солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в мягкие золотисто-розовые тона. Машину я загнал на привычное место у ворот и на секунду задержался, прежде чем выйти.
Дом Олеси напротив был залит тёплым светом. В её окне — том самом, куда она приклеила злосчастный лист, — всё ещё висело:
«Ненавижу тебя, Барсов».
И хоть я ожидал это увидеть, внутри всё равно неприятно кольнуло. Смешно, да? Мы с ней всю жизнь как кошка с собакой, но сейчас это «ненавижу» будто легло точно в солнечное сплетение.
Я вздохнул, захлопнул дверцу и поднялся по ступенькам крыльца. В прихожей пахло свежим кофе — видимо, мама только что сварила очередную порцию. Бросив рюкзак у лестницы, я поднялся наверх и зашёл к себе в комнату.
Скинул куртку на стул, откинулся на спинку кровати и перевёл взгляд на окно. Там — напротив — всё та же надпись. Белый лист чётко выделялся в сумерках, как напоминание о том, что я ляпнул тогда лишнего.
— Молодец, Барсов, — усмехнулся я самому себе, — браво.
Я провёл рукой по лицу. Честно говоря, хотел сорваться и написать ей что-то колкое в ответ, но удержался. Сейчас любое слово будет воспринято как очередная перепалка. А я не был уверен, что хочу продолжать эту войну.
Хотя, если быть честным, я вообще не понимал, чего хочу. Ссориться? Мириться? Или просто перестать реагировать на неё так остро.
Я откинулся на подушку, уставился в потолок и позволил мыслям просто течь.