Claustrum-
Клаустрофо́бия (от лат. claustrum — «закрытое помещение»и др. греч - φόβος — «страх») — психопатологический синдром, фобия замкнутых или тесных пространств.
Стены начинают сжиматься.
Темно.
Слишком темно и больно. Боль разрывает связки.
Кислорода... не хватает.
Выпустите меня, пожалуйста. Выпустите.
Я знаю, что это сон. Этот кошмар всегда повторяется снова и снова. Снится мне каждую ночь, и каждый раз я оказываюсь в замкнутой темной коробке. Все входы и выходы заперты.
Стены... алые... сжимаются? Нет, давят. Накатывают волнами страха, вытягивая мысли, опустошая разум, распыляя мой мозг в ничто. Усмехаются.
Ничего не видно. Темнота ослепляет. Поглощает все.
Вытягиваю руку вперед и натыкаюсь на пустоту.
Где-то должны быть эти чертовы стены. Где-то должен быть воздух. Где-то должен быть выход.
Но где?
Закрываю глаза. Зажмуриваюсь изо всех сил, но никак не чувствую боли. Не могу почувствовать.
После тщетных усилий все возвращается. Свет.
И перед глазами снова плывут картинки.
Они способны многое объяснить. Вернуть ответы на потерянные вопросы.
Кто я?
Откуда я взялся?
А что будет, если я снова расскажу свою историю?
Хочу ли я снова ее услышать?
Или мечтаю, чтобы меня услышал кто-нибудь еще?
Думаю, это ничего не испортит.
Это было так давно...
Так давно...
Все началось...
***
Все началось с коробки.
С маленькой темной и пыльной коробки из-под дешевой обуви, мирно лежащей около мусорного бака.
Хотя нет, до нее было кое-что еще.
Была женщина.
И я.
Моя мать когда-то была старой стервозной проституткой, и, уходя со своего древнего поприща, оставила за собой подарок в виде беременности, бедности и крайне дурной славы. Когда она, в конце концов, вопреки всем тщетным надеждам убедила себя в существовании ребенка в собственной утробе, ей оказалось поздно делать аборт и совершенно не оказалось на то средств, поэтому она всеми подручными методами попыталась от меня избавиться. Словом, она всячески издевалась над собой: морила голодом, а если и ела, то в этой еде было больше всевозможных дешевых приправ, чем самой еды; она избивала саму себя, несколько раз специально падала с лестницы, но ничего не выходило. Ничего хорошего, по крайней мере. Ни ей, ну и не мне.
Может, это лишь домыслы воображения, но мне кажется, что я помню одну картинку с того времени. Она была темной. Черной с каким-то переливом в красный, я едва мог пошевелиться или что-либо увидеть, но кровавые стены давили на меня. То, что должно было защищать всех нормальных детей от ужасов внешнего мира, стало для меня зачатком страха. Боли. Отчаяния.
И я родился.
Я рискнул и оказался предан. Моя никчемная мазохистка-мать вернула свой последний подарок туда, где его и заполучила. Я оказался брошен в маленькой коробке из-под обуви в мусорном баке в двух шагах от борделя, который долгие годы обеспечивал сущими копейками женщину, которая меня родила и не смогла убить.
Хотя у нее было для этого гораздо больше шансов, чем она предполагала. Закупорив младенца в тесной маленькой коробке, она едва ли не лишила меня воздуха и вместе с ним жизни, почти что превратив саму коробку в гроб.
Но нет же.
Я выжил.
Страх выжил вместе со мной.
Нас всегда было двое. Нелюдимый, отверженный, почти несуществующий я и огромная, властная, задиристая паранойя. Она всегда толкала меня с лестницы, когда я выполнял тяжелую работу в детском приюте мадам Ферн. Она всегда заставляла мои руки дрожать, когда во время уборки я смахивал пыль с хрустальных статуэток и, в конце концов, одну из них разбивал обязательно, после чего долгие ночные часы просиживал в чулане. В темноте. В одиночестве. В никудышной компании пауков, тараканов и дикого страха, который поглощал весь мой кислород, не оставляя ни капельки. И я в агонии дергался, жался в конвульсиях, смотрел на тусклую пыльную лампочку, висящую под потолком с налепленными на нее мотыльками. Она даже не обнадеживала.
Стены сдавливали меня.
Так было всегда.
Что же случилось потом?
А потом я вступил в мир. В тот мир, где грязные подростки бросали в меня камни, винили во всех грехах человечества, били каждый вечер и нарочно запирали в маленькой серой комнате.
Они знали, чего я боюсь. Звери всегда чувствуют наши страхи.
Я ушел в себя. Погрузился в свой мир, куда никакой Бог не посмел бы забросить свой камень. В мир, в котором не существовало стен, в мир, где был лишь ветер. Лишь ветер ворошил мои мысли и оставался верен лишь мне.
Паранойя озлобилась. Страх утратил свое влияние и попытался найти выход наружу.
Я стал работать по ночам охранником в морге. Наедине с людьми, неспособными ущемить мое хрупкое пространство морально, но... но физически я боялся до чертиков. Небольшие холодильные камеры, по ящику на каждый труп. Не хотел бы я попасть в него после смерти. Это было так... ужасно, чудовищно, дико. Быть запертым в морге, запертым в гробу, запертым в могиле, запертым в земле.
Тогда я для себя решил, что обязательно попрошу меня кремировать. Я так и написал в своем маленьком завещании. Увы, его так никто и не прочел.
В общем, я больше не мог этого терпеть. Подвальное помещение городской больницы и компания мертвых людей - это было слишком. Даже для такого социопата, как я.
Стены продолжали сжиматься.
Что случилось потом?
Все стало еще хуже.
Я стал презирать собственное тело.
Оно давило на мой разум, не позволяло мыслям приобрести полную свободу. Постоянно делало из меня раба. Раба дурацких условностей и бессмысленных привычек.
Я... я стал просыпаться по ночам. В ужасе брел по квартире, которую ненавидел до жути за то, что она была слишком мала. Я медленно пробирался в самую кошмарную комнату. В комнату, в которой даже не было окон. В ванную.
Я вставал перед зеркалом, рассматривал жесткую щетину, пустые глаза, серые от недосыпа, и начинал чувствовать, как меня душит собственная кожа. Я в ужасе хватал лезвие и кромсал собственное тело порезами, видел, как сочится кровь, но даже не обрабатывал антисептиком, ждал, что на следующий день раны начнут гнить, а боль меня хоть ненадолго, но спасала.
Я пытался вырваться, но не мог.
Моя собственная кожа стягивала связки, жала на легкие, выдавливая из них кислород и сжимая два маленьких мешочка с воздухом в ничто. Кожа плотной повязкой обхватывала череп, и он тоже начинал сжиматься, сжимая мысли, выдавливая из них все соки и зверски убивая их.
Я кромсал ее лезвием, пытаясь освободить себя из кожного мешка, но я был слишком слаб и бесхребетен, чтобы сделать что-то более решительное.
Так было каждую ночь.
Так было...
...пока...
... пока я не освободился.
Однажды я, наконец, поборол страх, заглушил его ехидные смешки в мою сторону.
Я, наконец, выбросил дурацкое лезвие.
Я взялся за кухонный нож.
***
Я убил себя.
Темнота не позволяет моей жизни снова крутиться в памяти. На сегодня достаточно. Но это не значит, что сон закончился, нет. Отнюдь.
Я не проснусь никогда.
Просто...
Просто я ошибался. Я думал, что смерть освободит меня. Думал, что тело, наконец, умрет и выпустит мой дух на свободу.
Черт, как же я ошибался.
Когда я попал сюда впервые, мне казалось, что меня похоронили заживо. Я кричал и брыкался, не обращая внимания на то, что не чувствовал ни рук ни ног.
Потом я обрадовался.
"Свобода? Неужели?!"
Конечно же, я ошибся.
Я понял, что в коробке, где нахожусь, нет углов. Я это почувствовал.
А еще... а еще иногда темноту разрывает свет. Как сейчас. Я вижу... кровь. Все залито красным.
Свет угасает. Я что-то слышу. Голоса. И какие-то болотные звуки. Как будто что-то...
Стенки давят на меня.
Они сжигают мою суть дотла.
Мне хочется кричать, но я не могу.
Почему?
Я снова в утробе какой-то женщины.
Это замкнутый круг.
Вся память стирается, все исчезает, остается белый лист. Все растворяется, я перерождаюсь, что-то, что сильнее меня, готовит маленькое никчемное существо к перерождению.
Все стирается.
Но страх остается неизменным.
Я исчезаю.
Фобия остается.
***
Стены начинают сжиматься.
