БОНУС.
Хёнджин пришёл в себя постепенно. Сначала — тупая боль в голове, пульсирующая в такт медленному биению сердца. Потом — острая боль в ноге, напоминающая о стальном столе и лезвии ножа. Он застонал и медленно открыл глаза.
Над ним был белый потолок. Хёнджин перевёл взгляд. Капельница на стойке. Тихое гудение монитора, отслеживающего его пульс. Его собственное тело, укутанное в мягкую, чистую больничную пижаму. На руках, выступающих из рукавов, он видел сине-жёлтые подтёки синяков.
Хёнджин попытался приподняться на локтях.
— Вам сейчас нельзя вставать, — прозвучал женский голос, останавливая его.
Хёнджин медленно опустился обратно на подушку, ощущая слабость в каждой мышце. Его разум, ещё вязкий от лекарств и боли, отчаянно пытался собрать паззл.
— Где я?
— Вы в больнице, — ответила медсестра. Женщина лет сорока, с добрым, усталым лицом, поправляла капельницу. — Городская центральная. Вас доставили с другими пострадавшими.
В её словах не было лжи, не было подвоха. Была обычная, человеческая забота. Это было так странно, что на секунду Хёнджин растерялся.
— Где… где Феликс? — выдохнул он, и в этом вопросе была вся его вселенная.
Медсестра на мгновение замерла, её взгляд стал чуть более внимательным.
— Вы все эти двое суток, даже в бреду, только и твердили его имя. Кем он вам приходится?
Хёнджин не отвечал на вопрос.
— Ли Феликс. У него… пулевое ранение в плечо. Ножевые ранения. Где он?
Медсестра вздохнула, и в этом вздохе было что-то, от чего сердце Хёнджина бешено застучало.
— А, вы о нём… — она сказала это тихо, и её пауза показалась вечностью.
Хёнджин почувствовал, как холод пробегает по спине. Он приподнялся снова, уже не обращая внимания на запрет.
— Что с ним?
— Его жизни сейчас ничего не угрожает, — быстро сказала медсестра, видя его панику. — Но он потерял очень много крови. Операция была долгой и сложной. Он, как и вы, вторые сутки без сознания. Мы ждём, когда он придёт в себя. Врачи делают всё возможное. Вашу ногу, кстати, прооперировали, удалили лишнее и хорошо зашили. С ней всё будет хорошо.
Эти слова должны были успокоить. Но они не коснулись главного. Хёнджин не видел. Он не знал.
— В какой он палате? Я должен его видеть. Сейчас.
— Ещё не время, — ответила медсестра. — Вам обоим нужен покой. Ваш организм на пределе. Пожалуйста, отдохните. Включите телевизор, посмотрите новости. Мир за стенами этой больницы сильно изменился за последние дни.
Она включила настенный телевизор, настроенный на новостной канал, и, бросив ему последний, полный понимания взгляд, вышла из палаты, тихо прикрыв дверь.
Хёнджин остался один. Желание встать и побежать на поиски Феликса было физическим, мучительным. Он хотел найти эту палату. Сесть рядом. Взять его холодную, бледную руку в свои. Провести пальцами по его щеке, смахнуть непослушную прядь с его лба. Он хотел сказать ему слова, которые сгорали у него в груди всё это время в аду:
«Ты спас меня. Не только из той клетки. Ты вытащил меня из тьмы. Я здесь. Я никуда не уйду. Ты должен проснуться, потому что я… я не знаю, как существовать в этом мире, если в нём нет тебя».
Мысли были смутными, переполненными, но в их центре всегда было одно лицо — милое, с очками, и глазами, которые смотрели на него не как на пациента, а как на человека.
Хёнджин заставил себя перевести взгляд на телевизор, чтобы хоть как-то заглушить эту навязчивую тревогу. И замер.
На экране показывали руины. Знакомые, до боли знакомые белые стены, теперь с выбитыми окнами. Это была клиника «Рассвет». Диктор за кадром говорил взволнованно:
— …продолжается расследование чудовищного скандала. На основании свидетельских показаний выживших пациентов и предоставленных следствию компрометирующих материалов, в частной лечебнице «Рассвет» были обнаружены незаконные лаборатории, где под видом лечения проводились жестокие эксперименты над людьми…
Камера показывала мрачные кадры подземелья: тот самый стеклянный куб, залы с оборудованием. Потом — папки с документами, которые он и Феликс вынесли из кабинета Кана. Потом — лица. Лица тех, кто выжил и вырвался. Измождённые, плачущие, но свободные. Они говорили в камеру, их голоса дрожали от эмоций, но они были услышаны.
— …по предварительным данным, среди задержанных — бывший директор учреждения Кан и его заместитель Ким, оба находятся в тяжёлом состоянии под охраной. Расследование в отношении высокопоставленных лиц, возможно, причастных к финансированию этой деятельности, продолжается…
Хёнджин смотрел, не моргая. Его ад, его четыре года немого отчаяния, его боль, его страх — всё это теперь было здесь, на экране. Это не было сном. Это была правда, вырвавшаяся на свет. И ключом к этой правде были те самые документы, которые они с Феликсом, истекая кровью, вынесли из самого сердца зверя.
Слёзы потекли по его щекам. Но это были не слёзы боли. Это были слёзы облегчения. Такого глубокого, такого всепоглощающего, что его тело сотрясала мелкая дрожь. Конец. Кошмару пришёл конец. Зверь был обезглавлен, и его пасть навсегда захлопнута.
Но даже эта волна освобождения не могла затмить главного. Хёнджин вытер глаза тыльной стороной ладони. Новости шли своим чередом, мир вращался дальше, но для Хёнджина он теперь вращался вокруг одной точки. Его Феликс.
И тут на экране сменился сюжет. Появилось лицо, от которого всё внутри него сжалось в ледяной ком. Его отец. Депутат Хван. Но это был не ухоженный, уверенный в себе политик. Это был человек с потухшим взглядом, в помятой рубашке, которого вели под конвоем через толпу репортёров.
— …в рамках продолжающегося расследования также предъявлены обвинения депутату Хвану. Его подозревают в систематическом финансировании незаконной деятельности клиники «Рассвет», давлении на контролирующие органы и, согласно некоторым свидетельствам, в прямом сговоре с целью проведения экспериментов над собственным сыном…
Хёнджин замер. Не от боли. Не от ненависти. От пустоты. Этот человек, чья кровь текла в его жилах, был не просто тираном. Он был монстром, который сознательно подписал ему приговор в ад. И теперь этот монстр ловил камеры потерянным взглядом, его карьера, репутация, всё — рушилось в прах под тяжестью фактов, которые они с Феликсом вынесли на свет. И Хёнджин выключил телевизор.
Хёнджин медленно, но решительно снял с руки капельницу. Игла вышла с лёгким жжением. Он отцепил датчики с груди. Монитор затих. Голова закружилась немедленно, мир наклонился набок, но он упёрся руками в край кровати и, стиснув зубы, поднялся. Ноги были ватными, прооперированная нога горела тупым огнём, но он стоял. Каждый шаг к двери был подвигом. Он опирался на стену, его ладонь скользила по холодной поверхности, оставляя влажный след.
Хёнджин вышел в коридор. Он шёл, не видя ничего вокруг, кроме номеров на дверях. Его мир сузился до поиска одной-единственной цифры, одного имени.
Палата 22. Палата 23. Палата 24...
Он остановился перед дверью с табличкой: «Ли Феликс. №24».
Рука, вся в синяках и следах от капельниц, задрожала. Хёнджин взялся за холодную металлическую ручку. Вдох. И толкнул.
Дверь открылась.
В центре, под белым простыней, лежала фигура. Феликс. Его лицо было бледным, под глазами — глубокие фиолетовые тени. На виске, на скуле — жёлто-синие пятна синяков. Из-под пижамы на плече виднелась толстая, свежая повязка. К его руке были подключены трубки, а на груди — датчики. Над кроватью монитор тихо пикал, выводя на экран кривую сердцебиения — неровную.
Но самое главное — его грудь поднималась и опускалась. Медленно, едва заметно, но ритмично. Он дышал.
Хёнджин замер на пороге, прислонившись к косяку, потому что ноги больше не держали. Всё напряжение, вся ярость, весь страх, копившиеся годами и выплеснувшиеся в последние адские часы, разом покинули его. На смену пришла волна такого всепоглощающего, такого хрупкого облегчения, что у него подкосились колени. Он не плакал. Он просто стоял и смотрел. На это лицо. На это дыхание.
Он был здесь. Он был жив. И пока он дышал, в этом новом, странном мире для Хёнджина был смысл дышать тоже.
Хёнджин переступил порог палаты. Каждый шаг отдавался болью в раненой ноге, мир немного покачивался, но он шёл, не сводя глаз с кровати. Он опустился на стул рядос с Феликсом.
И тогда Хёнджин позволил себе просто смотреть. Внимательно, как будто собирал по крупицам. Золотистые веснушки, рассыпанные по переносице и бледным щекам. Мягкие, чуть приоткрытые губы. Волнистые пряди волос. И его глаза — те самые, что видели и ужас, и сострадание, — сейчас закрытые, прячущие всю свою глубину.
— Слава богу, — прошептал Хёнджин, — Слава богу, ты здесь. Ты цел.
Хёнджин наклонился ближе, будто делясь самым сокровенным секретом.
— Всё закончилось, Феликс. Всё. Зверь повержен. Их мир рухнул. Так проснись же. Проснись, и мы вместе посмотрим, как их сажают в те самые клетки, которые они строили для других.
Хёнджин просидел так весь день, до поздней ночи. Мир за окном потемнел, в палате остался лишь тусклый свет ночника. Врачи заходили и настойчиво просили его вернуться в свою палату, отдохнуть. Он лишь качал головой, не в силах оторвать взгляд от этого лица. Уйти означало снова оставить его одного. А он поклялся себе — больше никогда.
Но силы и правда были на исходе. Глаза слипались, тело требовало отдыха. С бесконечной нежностью, превозмогая собственную боль, Хёнджин поправил одеяло на Феликсе, его пальцы на миг задержались на его холодной руке.
И, с трудом поднявшись, он направился к двери. Каждый шаг отдавался эхом в пустой комнате. Его рука уже легла на холодную ручку…
— Хёнджин…
Хёнджин замер. Сердце пропустило удар, а потом забилось с такой силой, что затмило всю боль. Он резко, забыв про ногу, повернулся.
На кровати Феликс медленно, с огромным усилием, моргнул. Его веки дрожали, словно отрываясь от невероятной тяжести. И затем, медленно, мучительно, он открыл глаза полностью.
Хёнджин забыл, как дышать. Он забыл про боль, про усталость. В два шага он снова оказался рядом, опустился на стул и, не в силах сдержаться, осторожно, как драгоценность, коснулся ладонью его щеки, а другой рукой начал медленно, нежно гладить его волосы.
Феликс смотрел на него. Его взгляд был мутным, но в нём уже теплилось понимание, узнавание. А Хёнджин смотрел в эти глаза, и весь мир для него в этот миг состоял только из этого.
— Всё… закончилось, Феликс, — повторил Хёнджин, и теперь его голос дрожал, прорываясь сквозь ком в горле. — Всё позади.
Слабый, едва уловимый луч сознания мелькнул в глазах Феликса. Его бледные, сухие губы дрогнули в улыбке. Это была самая прекрасная улыбка, которую Хёнджин видел в своей жизни.
— Теперь… ты свободен, Хёнджин, — прошептал Феликс, каждое слово давался ему с усилием.
И тогда Хёнджин не смог больше сдерживать то, что переполняло его всё это время, с того самого момента, как этот врач вошёл в его ад, неся с собой не лекарства, а что-то гораздо большее.
— Я люблю тебя, Феликс.
Феликс замер. Его глаза, всё ещё затуманенные, расширились. В них мелькнуло непонимание, шок, а потом — что-то настолько хрупкое и яркое, что у Хёнджина перехватило дыхание.
Хёнджин взял его слабую, холодную руку в свои, сжимая её с такой осторожной силой, словно пытался передать через прикосновение всё, что копилось годами в его израненной душе.
— Я умирал каждый день. Все эти годы. Я не хотел жить. Не хотел чувствовать. Мир был чёрно-белым, звуки — приглушёнными, а боль… боль была единственным, что подтверждало, что я ещё существую. Я был тенью, пустым местом. А потом пришёл ты. Со своими глупыми очками, с непослушными волосами и взглядом, который видел не диагноз, а меня. Ты принёс с собой… краски. Ты заставил меня снова почувствовать тепло прикосновения. Ты показал мне, что можно бояться и всё равно идти вперёть. Ты стал той самой ниточкой, за которую я начал цепляться. Не чтобы выжить, а чтобы жить. Вся моя боль, весь мой мрак, вся моя сломанная жизнь… она привела меня к тебе. Ты — та точка, где все пути сошлись. Причина, по которой я снова хочу просыпаться, хочу видеть солнце, хочу дышать. Я хочу просыпаться рядом с тобой, обнимать тебя, защищать, любить. Так сильно, так безумно, как только может любить человек, который научился чувствовать заново. Только благодаря тебе.
Хёнджин хотел сказать ещё, но увидел, что по бледным щекам Феликса текут слёзы. Медленные, тихие, но бесконечно искренние. Его губы дрожали.
— Хёнджин… — его имя на устах Феликса прозвучало с такой нежности, что сердце Хёнджина сжалось.
Феликс слабо потянулся к нему, его рука дрожала от усилия.
— Я тоже! Я тоже люблю тебя!
Это было всё, что нужно было Хёнджину. Осторожно, бережно поддерживая, он помог Феликсу приподняться, насколько это было возможно, и они обнялись. Феликс прижался лицом к его шее, его плечи содрогались от тихих, счастливых рыданий. Никто никогда не говорил ему таких слов.
Хёнджин держал его, гладил по спине, шептал что-то нежное в его волосы. В этом объятии была вся боль прошлого, весь ужас пережитого, и вся бесконечная надежда на будущее. Феликс знал — он никогда его не отпустит. И Хёнджин знал — он никуда не уйдёт. Ад остался позади, за толстыми стенами и судебными протоколами. Здесь же, в этой тихой, освещённой лампами палате, начиналось что-то новое. Что-то хрупкое, как первый вдох после долгого удушья.
Они выжили. Они нашли друг друга. И пока их сердца бились в унисон, пока их руки находили друг друга в темноте — никакой кошмар больше не имел над ними власти. История, начавшаяся в белой комнате отчаяния, закончилась здесь — в другом белом помещении, но теперь наполненном тихим шепотом, тёплыми слезами и обещанием завтрашнего дня. Дня, который они встретят вместе.
--
тгк: зарисовки фостера.
@fosters_sketches