19 глава
Два дня прошли в тягучей, болезненной рутине. К ним заходил только Хирург – сменить повязку, уколоть антибиотик, принести еду. Он был немногословен, но его взгляды становились всё более настороженными. Он что-то знал или догадывался. Атмосфера сгущалась.
На третий день дверь лазарета открылась не для него. Вошёл Барс с двумя незнакомыми бойцами. Лица у всех были каменные.
— Собирайтесь. Вас переводят, — коротко бросил Барс.
— Куда? — хрипло спросил Руслан, помогая Маргарите сесть.
— В изолятор. Для допроса.
Слово «допрос» прозвучало как приговор. Их почти на руках перенесли через двор в низкое бетонное строение на окраине базы – одно из подсобных помещений, обычно используемое как склад или карцер. Комната была маленькой, без окон, с двумя топчанами на полу. Дверь – массивная, металлическая, с засовом снаружи. Когда она захлопнулась, щёлкнул тяжёлый замок. Их заперли.
Тишина здесь была иной – глухой, давящей, как в могиле. Они сидели на топчанах, не говоря ни слова, прислушиваясь к звукам снаружи, которых почти не было. Часы тянулись мучительно.
Вечером дверь открылась. Вошёл мужчина. Не Барс, не Амир. Его звали Глеб, позывной «Кощей». Высокий, сухой, с лицом, на котором вечно играла неприятная, язвительная усмешка. Он был из старой гвардии Амира, занимался «внутренней безопасностью» – допросами, проверками. Руслан знал его давно и ненавидел всей душой.
Глеб вошёл, оставив дверь приоткрытой, за его спиной маячили двое охранников. Он осмотрел их своим холодным, блеклым взглядом.
— Ну что, герои вернулись, — его голос был сладковато-ядовитым. — Оба целы, невредимы… ну, почти. И все ваши товарищи – мертвы. Удобно, да?
— Что ты несёшь, Глеб? — рыкнул Руслан, пытаясь встать, но его собственные раны давали о себе знать.
— А то, что вся база уже знает, — Глеб медленно прошёлся по комнате. — Знает, что вы вдвоём выжили в засаде, которую, по всем раскладам, не должны были пережить. Знает, что ваш снайпер, «Тихий», таинственно испарился. А вы… вы вернулись. Под защитой Барса, любимчика Амира. Очень пахнущая история.
Он остановился перед Маргаритой, которая сидела, сжавшись, стараясь не смотреть на него.
— И особенно интересна твоя роль, девочка. Новичок. Девчонка. Которую все сначала насиловали, а потом она вдруг стала героиней, закрывая спину такому заслуженному бойцу, как Руслан. Слишком пафосно для правды. Слишком… красиво.
Он резко наклонился, его лицо оказалось в сантиметрах от её.
— Скажи, шлюха, сколько они тебе заплатили, чтобы ты завела всю группу в ловушку? Или ты отрабатывала свой долг перед теми, кто тебя трахал в душе? Руслан тебя покрывает потому, что ты ему отсосала в том лесу?
Его слова были как плевки. Маргарита зажмурилась, стараясь не дышать этим перегаром и ненавистью.
— Заткнись, тварь! — заорал Руслан, но Глеб его проигнорировал.
Вместо этого он схватил Маргариту за волосы и дёрнул, заставив её вскрикнуть от боли и неожиданности. Он притянул её лицо к своему.
— Отвечай, когда тебя спрашивают! Признавайся, сука, пока цела!
Но он не успел сказать больше. Руслан, собрав все силы, рванулся с топчана. Он был ранен, но ярость придала ему скорость. Он не бил – он всем телом налетел на Глеба, сбивая того с ног. Они грузно рухнули на бетонный пол. Руслан, оказавшись сверху, успел врезать ему один раз, коротко и жёстко, в солнечное сплетение, прежде чем охранники ворвались в комнату и оттащили его.
Глеб, откашлявшись, поднялся, вытирая кровь с губ. Его глаза горели чистой, неподдельной злобой.
— Вот как. Защищает свою шлюху. Очень трогательно. Это только подтверждает мою теорию. Вы – в сговоре.
Он выпрямился, поправил куртку.
— Наслаждайтесь обществом друг друга. Завтра начнём серьёзный разговор. И поверьте, — он бросил взгляд на Маргариту, — твоя красивая мордашка и твоё тело, которым ты всех здесь обводишь вокруг пальца, тебе не помогут.
Он вышел, охранники снова заперли дверь, оставив их в темноте и в ужасающем осознании: их считают предателями. Весь этот ад, вся кровь, все усилия выжить – всё это теперь обратилось против них. Их выживание стало главной уликой. А «Тихий», настоящий предатель, был где-то на свободе, и, возможно, уже готовил для них новую ловушку. Теперь их врагом была не только внешняя угроза, но и собственная база. И выхода из этой бетонной коробки, казалось, не было.
***
Ночь в бетонном ящике была ледяным адом. Холод проникал сквозь тонкие матрасы, заставляя их тела неудержимо дрожать. Они прижались друг к другу, пытаясь сохранить хоть каплю тепла. Её трясло не только от холода, но и от страха перед тем, что придёт утром. Он молча обнимал её, его собственное тело тоже било крупная дрожь – от боли в старых ранах, от холода и от той же немой, всепоглощающей ярости.
Утро началось со скрежета замка. Дверь открылась, и вошли те же охранники. Сначала увели её.
Допрос продолжался в другом, таком же безликом помещении. Глеб сидел за столом, его лицо было бесстрастной маской. Сначала были вопросы – одни и те же, по кругу. Кто предупредил о засаде? Как связаться с «Тихим»? Сколько им заплатили? Она отрицала, снова и снова, голос её становился всё тише и хриплее. Потом, когда её ответы перестали устраивать Глеба, началось другое. Не били – нет. Били бы Руслана, а её, видимо, считали слабым звеном, которое нужно сломать иначе.
Охранники держали её. Глеб подошёл и начал бить её по лицу. Не со всей силы, но методично, с расчётом – чтобы больно, чтобы унизительно, чтобы оставались синяки, но не теряла сознание. Потом он заставил её раздеться догола и часами стоять на коленях на холодном бетоне, пока он задавал те же вопросы. Унижение было хуже боли. Она плакала, её рвало от страха и отвращения к себе, но она молчала, потому что говорить было нечего.
Вечером её, полубессознательную, с синяками на лице и теле, втолкнули обратно в камеру. Через несколько минут дверь снова открылась, и охранники швырнули на пол Руслана. Он упал, как мешок, не издав ни звука. Дверь захлопнулась.
Она, превозмогая головокружение и боль, поползла к нему. Он лежал лицом вниз, его спина и руки были в кровавых полосах – следы от плетки или кабеля. Дышал он хрипло, с присвистом. Она упала перед ним на колени, не в силах даже поднять его, и разрыдалась. Тихие, безнадёжные рыдания сотрясали её истощённое тело. Она плакала за него, за себя, за всю эту безысходную жестокость.
На следующее утро всё повторилось. Но на третий день Глеб, видимо, решил, что физическая боль и унижение её не ломают. Ему нужно было что-то другое. Что-то, что сломит не тело, а дух.
После нескольких часов стояния на коленях и бессмысленных вопросов, он принёс коробку. Из неё он достал чёрный пластиковый предмет. Вибратор. Не игрушку, а грубый, безликий инструмент.
— Раздвинь ноги, — приказал он голосом, не терпящим возражений.
Она замерла, леденящий ужас сковал её. Это было не как в душевой – то было стадное, животное насилие. Это было холодное, расчётливое, методичное уничтожение всего, что в ней ещё оставалось человеческого.
Она попыталась сопротивляться, вырваться, но руки охранников были как тиски. Глеб, не торопясь, с тем же видом учёного, проводящего эксперимент, использовал этот предмет на ней. Не для удовольствия. Для боли. Для глубочайшего, всепоглощающего унижения. Он комментировал её реакцию, её слёзы, её тщетные попытки вырваться. Он заставил её смотреть на себя в маленькое зеркало, которое один из охранников держал перед её лицом.
— Смотри, какая ты грязная, — говорил он мягко. — Смотри, какую цену ты платишь за свою ложь. И это только начало.
Когда он наконец закончил, её отвели в туалет – голую, дрожащую – и заставили самой отмываться. Потом вернули в камеру.
Она вошла, дверь закрылась, и она рухнула на пол, уже не плача, а издавая какие-то хриплые, надрывные звуки, больше похожие на вой раненого животного. Она скрутилась в комок, обхватив себя руками, но не могла согреться, не могла избавиться от чувства той чудовищной, въевшейся грязи.
Руслан, сам едва живой после очередного избиения, подполз к ней. Он не говорил ни слова. Просто лёг рядом и прижал её к себе, закрывая своим телом, пытаясь своим теплом и своим присутствием хоть как-то защитить её от того кошмара, что уже случился и что, они оба знали, мог повториться.
Они лежали так в темноте, и в камере стоял только звук её прерывистых, безутешных рыданий и его тяжёлого, хриплого дыхания. Мир сузился до этой бетонной коробки, до боли и до одного страшного вопроса: сколько ещё это сможет продолжаться, прежде чем они сломаются окончательно или… прежде чем их просто убьют как ненужный хлам?