Последняя искра
Смех начал стихать. Постепенно он сменился приглушённым шёпотом, шорохом спальных мешков и тяжёлым вздохом Стива, который, кажется, пытался устроиться на неудобном ящике. Один за другим они спускались вниз, чтобы разойтись по своим углам радиостанции и попытаться урвать хотя бы пару часов сна перед тем, как небо над Хоукинсом окончательно окрасится в багровый рассвет.
Я сидел на том же месте, не в силах пошевелиться. Мои глаза жгло от усталости, но разум продолжал лихорадочно выстраивать маршруты.
Первой мимо меня прошла Робин. Она выглядела непривычно тихой. Её вечная энергия словно выгорела, оставив лишь тонкую фигуру в свете тусклой лампы. Она на мгновение задержала руку на моём плече. Не сказала ни слова, просто сжала его — короткий жест солидарности, который значил больше, чем любая её тирада.
За ней последовал Лукас, катя коляску Макс. Он бережно поправлял плед на её коленях, даже когда они просто пересекали комнату. Макс поймала мой взгляд. В полумраке её лицо казалось высеченным из камня, но в глазах застыл немой вопрос: «Ты готов?» Я едва заметно кивнул. Она не была в коме, она была здесь, изломанная, но не сломленная. И в этом была её победа над Векной — она выжила, чтобы увидеть его конец.
Дастин и Эрика спорили о чём-то вполголоса, даже когда глаза Дастина уже слипались. Они были нашим мозгом, нашей связью. Глядя на них, я вспомнил все наши кампании в подвале. Мы всегда находили выход. Всегда.
Вслед за младшими мимо стола прошли Нэнси и Джонатан. Они шли плечом к плечу, и в их молчании чувствовалась тяжесть прожитых лет. Нэнси поправляла ремень своей сумки с оружием — её движения были резкими, профессиональными. Она больше не была просто моей старшей сестрой, она была воином. Джонатан едва заметно кивнул мне, и в этом взгляде я прочитал: «Я прикрою её, а ты прикрой Уилла». Их связь была тихой, но прочной, как стальной трос. Глядя на них, я понял: они не отступят ни на шаг.
Затем из тени вышел Стив. Он выглядел помятым, его знаменитая причёска была в беспорядке, но в руках он крепко сжимал свою легендарную биту с гвоздями.
— Эй, парень, — негромко позвал он, остановившись у лестницы. — Постарайся не накручивать себя до дыр в голове. Ты составил план. План дерьмовый, потому что мы все можем сдохнуть, но это лучший план из всех, что у нас были.
Он криво усмехнулся и похлопал по бите. Стив Харрингтон, который когда-то был просто королём школы, теперь был готов прыгнуть в пасть монстру ради нас. Эта его дурацкая уверенность всегда работала лучше любого успокоительного.
Следом за ним, заполнив собой всё пространство дверного проёма, появились Хоппер и Джойс. Джим выглядел как скала, изъеденная ветрами и штормами — после России он стал ещё суровее, но когда он смотрел на Джойс, его взгляд смягчался. Джойс... она была душой всей этой затеи. В её глазах отражалась вся боль за детей, за Джонатана, за Уилла, но за этой болью стояла такая ярость матери, защищающей своё гнездо, что мне на мгновение стало почти жаль Векну. Хоппер положил руку мне на загривок, его ладонь была тяжелой и горячей.
— Выспись, Уилер. Завтра нам понадобятся твои мозги, а не твои синяки под глазами. Они ушли вглубь станции, оставив после себя ощущение надёжности. Если Хоппер сказал, что мы справимся, значит, так оно и будет.
Предпоследним из группы спустился Уилл. Он не пошёл к своему спальному мешку сразу. Он остановился у края стола, глядя на карту, которую я так долго мучил маркером. Свет лампы падал на его профиль, и я снова почувствовал тот знакомый укол в груди. Он был моим проводником не только в мире монстров, но и в мире моих собственных чувств, в которых я так запутался.
— Тебе тоже нужно поспать, Майк, — тихо сказал он. Его голос в этой тишине прозвучал как натянутая струна.
— Скоро, — ответил я, понимая, что это ложь. — Уилл...
Он поднял глаза. В них не было обиды за то, что я не смотрел на него весь вечер. Там была только бесконечная, тихая поддержка.
— Мы его убьём, — произнёс я, и мой голос больше не дрожал. — Мы закончим это. За Холли. За Макс. За всё, что он у нас отнял.
Уилл кивнул. В этом жесте была такая уверенность, что мой страх перед «единицей» на кубике внезапно отступил.
Последней осталась Оди. Она не уходила. Она стояла у окна, глядя на тёмные очертания леса, и её тонкий силуэт казался почти прозрачным в свете луны, пробивающемся сквозь пепел. Я подошел к ней и осторожно взял за руку.
— Оди? — Она повернулась. На её лице не было страха. Только глубокая, древняя решимость.
— Он причинил слишком много боли, Майк, — тихо произнесла она, повторяя мои мысли. — Он думает, что он сильнее, потому что он ненавидит. Но он ошибается. — Она сжала мои пальцы. В этом жесте была вся её вера в меня. Одиннадцать была моим оружием и моей самой большой слабостью одновременно.
Эти люди были моим щитом, а я их Паладином. Векна думал, что он бог в своих красных чертогах, но он совершил одну роковую ошибку. Он недооценил то, на что способны дети, которых он пытался сломать.
Он принёс слишком много боли. Он заставил Оди плакать кровью, он превратил жизнь Уилла в бесконечный кошмар, он ослепил Макс и запер её в ловушке собственного тела. Он разрушил наш город.
Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Злость была лучше страха. Она была топливом.
— Ты умрёшь, Генри, — прошептал я в пустоту радиостанции. — На этот раз кубики бросаю я.
***
Тишина на радиостанции была обманчивой. Она не успокаивала, а давила, наполненная гулом работающих генераторов и далёким, едва уловимым скрежетом земли, которая стонала под тяжестью разломов.
Оди уснула на старом продавленном диване в углу аппаратной. Она дышала ровно, но во сне её брови иногда мучительно сходились у переносицы — даже в беспамятстве она продолжала свою вечную битву. Я устроился на полу рядом, подложив под голову какую-то свёрнутую куртку. Между нами была лишь пара дюймов и тонкое одеяло, но мне казалось, что нас разделяет пропасть.
Я пялился в потолок, где по серым бетонным плитам плясали тусклые блики от индикаторов радиовышки. Красный, зелёный, красный…
Мой разум напоминал испорченный телевизор, который переключал каналы против моей воли. Я пытался сосредоточиться на плане, на расстановке групп, но мысли соскальзывали в липкий, душный хаос. Я запутался. Это осознание ударило меня так внезапно, что стало трудно дышать.
Кого мне защищать в первую очередь? Оди, которая несла на плечах судьбу человечества? Уилла, который смотрел на меня так, словно я был его единственным кислородом в этом отравленном мире? Паладин должен иметь щит, способный укрыть всех, но я чувствовал, что мой щит трещит по швам.
И любовь… это слово раньше казалось таким простым. Я любил Оди. Я твердил это себе годами. Но теперь, в этой удушливой тишине, чувства переплелись в тугой узел. Любовь к Оди была похожа на долг, на преклонение перед божеством, которое я обязан спасти. А то, что я чувствовал к Уиллу — эта странная, тягучая нежность, смешанная с виной за каждое невнимательное слово — это пугало меня больше, чем сам Векна. Я не знал, как распутать эти нити, не порвав сердце в клочья.
Кого любить? Кого спасать? И, самое страшное — кого убивать? Я знал, что завтра мне, возможно, придётся отдать приказ, который приведёт к чьей-то смерти. Смогу ли я нажать на курок, если враг примет облик кого-то из моих близких? Векна ведь мастер таких шуток.
Я повернул голову, глядя на Оди. Она была такой беззащитной во сне. В паре шагов отсюда, в соседней комнате, спал Уилл. Я физически чувствовал его присутствие, словно между нами была натянута невидимая проволока.
Я запутался в себе так сильно, что сам стал похож на Изнанку — тёмное, запутанное место, где за каждым углом прячутся тени прошлого.
«Будь щитом, Майк. Просто будь щитом», — заклинал я себя, впиваясь ногтями в ладони. Но как быть щитом для других, если ты сам разлетаешься на куски?
Потолок продолжал давить на меня. Я понимал: завтра мне придётся сделать выбор. И не один. И каждый из них будет стоить кому-то жизни или души. Векна не просто ждал нас в своих чертогах. Он уже побеждал меня здесь, на этом пыльном полу, заставляя сомневаться в единственном, что у меня было — в моей правде.
Я закрыл глаза, но вместо сна увидел красное марево.
– Один, — прошептал мой собственный голос в темноте. Кубик в моей голове показал единицу.
***
Майк Уилер никогда не был прозрачным стеклом, хотя многие привыкли считать его именно таким — прямолинейным, порой резким, предсказуемым в своей роли «сердца». Но правда таилась глубже, в тех немых зонах его души, куда не дотягивался свет фонариков и не проникали даже самые искренние признания друзей.
Он был заложником собственного амплуа. Мальчик, который однажды решил, что его долг — вести, забыл спросить, кто поведёт его самого, когда тропа исчезнет в тумане. Внутри него вечно рокотал океан невысказанного. Никто никогда не вручал ему карту к его собственным чувствам; его не учили, как разжимать кулаки, когда в них зажаты чужие судьбы. Майк привык глотать свои страхи, превращая их в топливо для лидерства, не замечая, как этот огонь медленно выжигает его изнутри.
Он не был холодным. Напротив, он был слишком раскалённым. Каждая его вспышка гнева, каждое неловкое молчание — это лишь попытка удержать плотину, за которой бились сомнения: а достаточно ли он хорош? Имеет ли он право на слабость, если от его уверенности зависит вдох Одинадцать или спокойствие Уилла?
Для него чужая боль всегда была оглушительнее собственной. Он носил в себе атлас ран каждого из своих друзей, помня каждую трещину в их жизнях, но свой собственный излом он скрывал даже от зеркала. Майк боялся не смерти. Он боялся того, что будет «после», когда битва закончится, и ему придётся встретиться лицом к лицу с тем Майком Уилером, который остался без миссии, без щита и без брони.
За этой маской Паладина скрывался напуганный ребёнок, который так и не вышел из того подвала, где они впервые встретили тьму. Он просто научился строить стены выше, чем остальные. И сейчас, в этой вязкой тишине радиостанции, стены начинали осыпаться пеплом, обнажая то, что Майк так тщательно прятал: отчаянную, немую потребность быть не тем, кто спасает, а тем, кого просто поймут без лишних слов.
Майк не замечал, как мир вокруг него стал разделяться на «до» и «после». Даже в глазах некоторых друзей он выглядел отстраненным, почти холодным, но внутри него не было пустоты — там был переизбыток всего. Столько боли, что она превратилась в белый шум.
Он чувствовал себя сломанным приемником. Все ждали от него любви — Оди ждала подтверждения, Уилл ждал понимания, — но Майк понимал: прямо сейчас внутри него нет места для нежности. Любовь требует открытости, а он был задраен на все люки. Нельзя любить, когда ты ежесекундно считаешь патроны и пульс своих друзей. Нельзя любить, когда твоё сердце превратилось в командный пункт.
И это «недочувствие» пугало его больше всего. Он смотрел на Оди и видел ответственность. Смотрел на Уилла и видел вину. Но где был он сам?
А потом пришло другое чувство. Холодное. Липкое. Оно заползало в мысли, шепча, что все эти планы, все эти расстановки «фаланг» — не его собственные идеи.
«А что, если я уже не я?» — эта мысль заставила его вздрогнуть на жёстком полу.
Майк вспомнил, как Уилл описывал связь с Иерархом. А что, если Векна не стал ломать его снаружи, как Макс, а просто мягко вошел в его разум, подменяя его тактическое мышление своими ловушками? Каждый раз, когда Майк рисовал линию на карте, в глубине души вспыхивал ледяной ужас: не чертит ли он путь к их общей могиле? Не является ли его лидерство самым изощренным оружием Генри?
Он чувствовал себя предателем ещё до начала боя. Отчаяние сковывало его: он не мог довериться друзьям, потому что боялся, что через его уста заговорит монстр. Он не мог любить, потому что любовь — это уязвимость, которую Векна вывернет наизнанку.
Майк Уилер не был плохим. Он был солдатом, который потерял связь со штабом и подозревал, что сам стал миной замедленного действия. Он нёс в себе тишину, которая была громче любого крика, и никто, абсолютно никто, не видел, как глубоко под кожу ему загнаны эти невидимые иглы.
Майкл был готов привести их в пекло, надеясь, что ошибается, но зная: если его разум действительно под контролем, то первый, кого он должен будет убить — это он сам.