Глава 10. Суд без приговора
Всё началось с обычного летнего вечера, таких в деревне было сотни — тягучего, медленного, пропитанного влажным теплом. Воздух за окном был густой, как мёд, и звуки в нём будто вязли, становясь приглушёнными, далёкими. Сквозь открытые ставни тянуло запахом жухлой травы и тлеющих углей в чьём-то дворе. Комната Рафаэля тонула в полумраке. Одинокая лампа над столом бросала жёлтый круг света на бумажные груды: старые проповеди, пометки в молитвеннике, письма.
Он перебирал письма медленно, бессистемно, как будто ища в них что-то ускользающее, забытое — слова поддержки, смыслы, которых уже не было. Пальцы скользили по бумаге, дрожали от усталости. Вдруг — короткий, чёткий стук. Не громкий, но уверенный. Он вздрогнул. Кто-то стоял у двери.
На пороге никого не оказалось. Только конверт, подложенный под дверь. Простая бумага, ничего особенного, кроме одного: печати. Он узнал её сразу. Слишком редкая. Слишком важная.
Рафаэль вернулся за стол, вскрыл конверт. Бумага шуршала, будто от неё исходил холод. Он читал, не дыша.
«…в связи с обстоятельствами, поставившими под сомнение Ваше служебное поведение…»
«…честь, долг и дисциплина, связанные с церковным саном, требуют особой твёрдости…»
«…благочестие не должно быть подвержено тени…»
«Ожидаем Вашего ответа. Ваш выбор определит Ваше дальнейшее место в нашей миссии.»
Письмо медленно опустилось на стол. Он не двигался. В висках стучало. Эти слова не были угрозой. Это был сигнал. Предупреждение. Завуалированный приговор.
Рафаэль встал. Медленно. Словно тело перестало быть частью его воли. Он вышел из дома. За спиной хлопнула дверь. Вокруг всё ещё стояла летняя ночь — мягкая, парная, но теперь она казалась ему чужой. Воздух был тяжёлым, как камень, а сердце — ещё тяжелее. Оно болело, будто его положили на алтарь и забыли снять.
Он шёл — и не замечал, куда. Ноги сами несли. Как будто знали путь лучше, чем разум.
Он подошёл к дому, когда ночь уже проваливалась в самую глухую свою фазу — между полуночью и рассветом. Света нигде не было. Только её окно — слабое, тёплое, будто она не спала. Он постучал один раз. Дверь открылась почти сразу. Она стояла босая, в лёгком халате, волосы распущены. Глаза уставшие. Тревожные.
— Ты… — начала она, но он уже протягивал ей письмо.
Она взяла его молча. Прошла вглубь комнаты, присела. Развернула. Бумага зашуршала в её руках, как сухой снег. Она читала долго, не спеша. А он стоял, не в силах сесть. Его пальцы дрожали, но взгляд был спокоен.
Когда она закончила, не поднимая глаз, произнесла:
— Значит, всё же мы были не такими уж незаметными.
Он молчал. Медленно подошёл, наклонился и коснулся губами её щеки. Её кожа была холодна. А пальцы — тёплые, когда они нашли его руку.
— Что мы будем делать? — спросила она едва слышно.
— Я не знаю, — ответил он. И в этих словах не было ни страха, ни уверенности. Только правда.
— Если ты выберешь меня, — сказала она, не глядя на него, — ты потеряешь всё, что строил.
Он посмотрел на неё — внимательно, долго.
— Если я потеряю тебя — зачем мне всё остальное?
Она отвернулась. Голос её дрогнул.
— Рафаэль… прости. Я не хочу быть тем, кто разрушит тебя.
Он подошёл ближе, положил руку ей на плечо.
— Ты не разрушаешь меня. Меня разрушает жизнь, в которой нет тебя.
Они остались в этой комнате. Не говорили больше. Просто лежали рядом. Он чувствовал, как её голова уткнулась в его плечо. Её дыхание — тихое, равномерное — стало ему успокоением. В этой тишине он наконец уснул. Впервые за долгие дни.
Утро пришло внезапно. Серая заря скользнула по занавескам. Комната была прохладной, почти чужой. Он потянулся к ней — и ощутил пустоту. Холод простыней. Молчание.
Он встал. Дверь была закрыта. Всё — как было. Только её не было.
На столе — ни записки, ни письма. Ничего. Только лёгкий след её духов в воздухе. Он постоял несколько секунд, словно ожидая, что она вот-вот выйдет из другой комнаты. Но было ясно: она ушла.
Он оббежал всю деревню. Искал. Спросил у женщины на реке — та покачала головой. У старушки на перекрёстке — хмыкнула:
— С утра уехала. С чемоданом.
Рафаэль вернулся в её дом. Сел. На столе осталась только её чашка из которой ещё вчера она пила чай. Больше ничего не было.
Он вернулся к себе и спустя день написал ответ в канцелярию. Писал медленно, сдержанно, не оправдываясь. Не отрекаясь — и не признаваясь. Он писал, что остаётся верен долгу. Что готов следовать путём, как учили его.
Ответ пришёл быстро. Холодный, краткий. Ему позволили остаться — но тон письма ясно дал понять: теперь за ним наблюдают.
Он продолжал служить. Молился, исповедовал, читал проповеди. Люди приходили — слушали. Но не приближались. Он чувствовал: что-то в нём замкнулось.
О Маргарет никто не говорил. Её имя исчезло с уст. Она уволилась из школы. Исчезла без следа.
Спустя год его вызвали в столицу. А потом — в другой приход, выше, ближе к центру церковной власти. Он согласился. Работал не жалея себя, учился, служил. Стал известен своей преданностью и строгостью.
Его имя начали называть в кругу тех, кто готовит кадры для самых высоких постов.
Но даже тогда, когда он стоял перед кардиналами, когда на него возлагали руки с благословением — он помнил, как пахла её кожа под утренним ветром.