₊ ⊹Драббл₊ ⊹
✮ ⋆ ˚｡𖦹 ⋆｡°✩.𖥔 ݁ ˖✮ ⋆ ˚｡𖦹 ⋆｡°✩
Тишина, густая да неподвижная, висела над домом раскалённым воздушным столбом; сплетённый из ржавого железа и пригарка крови дух чернил стены, будто-бы сама плавящаяся мгла оставила здесь свою подпись. С рассветною искрой вы и Аптекарь ступили через порог: хозяева не встретили - лишь редкие огарки ламп вздрагивали при шёпоте половиц, а тени, прильнув к стенам, ежились, скрывая свои бесполезные глаза.
Ты привыкла к дорогам, что петляют меж рисовых полей и заброшенных храмов: в каждой новой деревушке ожидал тебя неведомый груз, таившийся за ставнями, где прятались не только страхи, но и самые имена этих страхов. Ты растирала сушёные корешки, разводила тёмные отвары - молча, осмотрительно, едва удерживая дрожь, когда Аптекарь, не глядя, подавал очередной талисман из шарабашного саше.
В полночный час, когда влажный ветер шевельнул сорняки у фундамента, к твоему слуху прилепился странный плач ребёнка. Вскоре плач оборвался, сменившись рваными воплями; казалось, сами стены скребут когтистые ладони, а сквозь жилы проникает чужой холод - яд без запаха и цвета.
К сумеркам дом затрясся резнёй. Один из хозяев обрушился в безумие: человек, поддавшийся злой духоте, зрачки его налились тусклой смолой, и в них - как в тёмной коряге - ворохнулся Мононоке, вырвавшийся изнутри. Ты шагнула прочь, да было поздно: стальное лезвие мелькнуло змеиной искрой - и алый росчерк раскрылся на боку, как внезапно распустившийся мак.
Кровь отзывалась тяжёлым стуком в висках; мир поплыл, будто клякса туши в стакане воды, а голос Аптекаря угасал, тонуя во мгле. Руки его, теплее парного молока, подхватили тебя, когда ты медленно оседала. Ты всё-таки выдавила болезненную улыбку:
- Прости... - хрипнуло где-то под сердцем.
И внезапно до рези в горле захотелось, чтобы он держал крепче, не отпуская ни на волос.
***
POV Аптекарь
Я привык к крови - к пунцовым бликам на ножнах, к запаху железа и горького полыния; ни одно веко не дрогнет. Однако, увидев тебя в тусклом свете единственной свечи, впервые ощутил: моя бесстрастность - не более чем щит от собственной боли.
Раны, казалось, не погубят, ежели бы не чернильная паутина, ползущая под твоей кожей. Вижу: меч был не простой, а заклятый, яд его смешал чужой ужас с медью твоей крови. Время растаяло, как горячий ладан.
Ты бредила; губы ворковали моё имя, или же то лишь тоска моих ушей. Пальцы шарили по полу, зацепляясь за несуществующий край ковра. Я прикрыл веки, душил дрожь - слабость недопустима, но голос внутри рвался во всё горло.
«Помощник может пасть - ремесло велит. Но если пропадёшь ты, будто вырвут костяной гребень из самого сердца».
Коснулся лба - огонь. Ладонью - шрама - море тьмы. Я вывалил на татами сушёный полынь, истолок багряную камелию, зубами рвал шёлковые нити для оберегов. Снадобья тлели, но дух уже шептал тебе, уговаривая бросить боль, как изношенную шаль.
Я знал: не услышишь, и всё же говорил ровно и тихо, будто исповедуясь самому себе:
«Ни кодекс, ни долг велят спасать - а привязанность. Она, как тугая лента, сжала грудь».
Дом кряхтел вдалеке, кто-то рыдал за перегородкой, но мир сузился до твоего тяжёлого дыхания. Мононоке требовал Форму - Истину - Причину; без сей троицы меч запечатан. Я прошептал формулу, обходя укрывшиеся под балками тени:
«Форма - стальной клинок; Истина - живущий в человеке ужас; Причина - одиночество, которому никто не дал имени».
Когда резная пасть на рукояти меча щёлкнула и лезвие разверзло огненный отблеск, я говорил уже не духам, а тебе:
«Вернись. Останься. Отсрочь уход хотя бы на один день».
Руки дрожали - не стыдился. Дал бы десяток чужих спасённых душ за одно твоё едва заметное, упрямое «дышу». Кровь, наконец, смирилась; ты откашлялась, и в зрачках твоих мелькнула наша с тобой израненная свеча жизни. Глянул в них - и увидел собственное лицо, странно живое, распахнутое, как окно.
***
Ты спишь, спрятавшись в складках моего хаори, тихонько сжимая ткань, будто ребёнок талисман. Луна - бледный пятачок за рисовой бумагой - мерцает на твоих ресницах. Думал: откроешь глаза - скажу, не таясь. Не о форме или истине: о том, что любая боль, пережитая мною, была чужой, доколе не коснулась тебя.
Любовь - самый лютый Мононоке, но и непробиваемый щит. Посажу тебя у окна, налью чай цвета молодой хвои, и, может статься, позволю себе признаться вслух:
«Ты сделалась Причиной, ради которой я хочу быть не только Экзорцистом, но человеком. И коли придётся вновь обнажать меч - да будет он поднят, дабы защитить тебя».