Между двумя реальностями
«У тоски глаза невинны»
— Михаил Гуцериев
Утро обрушивается на меня пульсирующей болью в висках и нестерпимой жаждой. Бутылка с водой кажется недосягаемой, а Адам, словно неприступная стена, держит меня в плену постели. Я снова прячусь под одеялом, тщетно пытаясь вернуть сон, но прошлое настойчиво вторгается в сознание. Стыд накатывает волнами, особенно когда вспоминаю бассейн и тот поцелуй. Это было слишком, глупая игра с флиртом зашла слишком далеко. Остается лишь надеяться, что Адам ничего не помнит.
Но как можно забыть такое? Его губы, влажные от воды, его руки, крепко обхватившие мою талию, его дыхание, смешанное с запахом виски и чего-то неуловимо притягательного. Щеки заливает краска, и я отчаянно пытаюсь отстраниться, но его взгляд, полный какой-то новой, незнакомой мне решимости, парализует. И вот теперь, в этой тишине комнаты, где каждый шорох кажется оглушительным, я прокручиваю этот момент снова и снова, пытаясь понять, как я могла так легкомысленно позволить всему зайти так далеко. Сердце колотится где-то в горле, и я боюсь даже пошевелиться, чтобы не разбудить его, не столкнуться с его взглядом, который, как я теперь понимаю, может прожечь насквозь.
Я украдкой смотрю на него. Его лицо напряжено, губы слегка дрожат, а брови сомкнуты к переносице. Возможно, ему снится кошмар. Я осторожно касаюсь его щеки, и к моему удивлению, он расслабляется и открывает глаза.
— Извини, что разбудила.
Адам перехватывает мою руку и прижимает к губам, оставляя на ней легкий поцелуй. Он переворачивается на спину, освобождая меня от своей хватки, и закрывает глаза, словно желая задержаться в этом моменте подольше.
Скука и неуверенность охватывают меня, но я не могу избавиться от ощущения близости, которое вновь вернулось. Я прижимаюсь ближе, сажусь на колени и, запустив руку в его волосы, начинаю аккуратно гладить и взъерошивать их. В ответ на это лицо Адама озаряется улыбкой, и он открывает глаза, пробуждаясь от сна. Его улыбка наполняет комнату теплом, и все тревоги, которые терзали меня, растворяются в воздухе. Я продолжаю гладить его волосы, наслаждаясь мягкостью и тем, как они скользят между моими пальцами. Это так просто и так приятно, что я почти забываю о вчерашнем. Вспоминаю смех, разговоры, а затем — поцелуй, который перевернул все. Он был полон страсти и нежности, но теперь, когда я осознаю последствия, сердце сжимается.
Как я могла так легко поддаться чувствам? Как могла забыть о границах, которые всегда были так важны?
Адам тихонько вздыхает, его рука находит мою, пальцы переплетаются. Его прикосновение успокаивает, но одновременно усиливает мою внутреннюю борьбу. Я смотрю на его лицо, на эту безмятежность, такую далекую от моего состояния. В его глазах, когда он снова их открывает, я вижу отражение той ночи, той искры, что вспыхнула между нами. Но эта искра может обернуться пожаром, который уничтожит все, что мы строили.
Я отдергиваю руку, чувствуя, как холодный пот выступает на лбу.
— Доброе утро, — произносит Адам, его голос хриплый и усталый. Он трет глаза и, не сдержав зевок, касается моих бедер легкими прикосновениями пальцев.
— Доброе, — улыбаюсь я, не в силах отвести взгляд от сонного и очаровательного парня, который одной улыбкой способен растопить сердце и сделать меня самой счастливой. Мне кажется, весь мой мир сосредоточен только на нем, и его глаза, полные загадок, словно звезды, манят меня.
Но почему именно сейчас, когда я должна думать о будущем, которое меня не радует? Я не должна позволять себе влюбляться. Мне нужно смириться с тем, что впереди брак, о котором я не мечтала, и вернуть все на круги своя, к дружбе с Адамом, без лишних эмоций и романтики.
Мысли о жизни с человеком, которого я не люблю, терзают меня. Как же так? Я должна подчиниться желаниям родителей, которые заботятся о своих интересах.
Адам, кажется, чувствует мою неуверенность. Его улыбка постепенно исчезает, он приподнимается на локтях, внимательно глядя на меня. В его глазах читается что-то большее, чем просто любопытство — это забота, желание понять, что происходит у меня в голове. И в этот момент, глядя в его искренние, полные понимания глаза, я чувствую, как ледяные оковы страха и отчаяния начинают таять. Слова, которые я так долго держала в себе, рвутся наружу, словно птицы из клетки.
Но я не могу. Не сейчас. Не с ним.
Каждое слово, которое я могла бы сказать ему, ощущается предательством — предательством той жизни, которую мне предстоит прожить, и той дружбы, которую я так бережно храню.
— Ты в порядке? — его голос хрипит от сна, но в нем слышится забота, которая ранит меня еще сильнее.
Я лишь киваю, не в силах вымолвить ни слова. Слова застревают в горле, словно комок, мешая дышать. Мне нужно что-то сказать, сделать — вернуть все на свои места.
Но как? Как объяснить, что этот поцелуй, казавшийся таким естественным, теперь приносит мне лишь страх и сожаление?
Я молчу. Но Адам не был бы собой, если бы поверил моим молчаливым оправданиям. Он знает меня слишком хорошо, видит насквозь, словно читает открытую книгу. Его рука, все еще лежащая на моем бедре, слегка сжимает меня, пытаясь передать поддержку и силу.
— Ты знаешь, что можешь рассказать мне все, что угодно, — тихо говорит он, не отводя взгляда. — Что бы ни случилось.
— Наверное, просто плохо спала, — я снова лгу, стараясь придать голосу холодное равнодушие.
Адам молчит, его взгляд становится еще более пристальным, но в нем нет осуждения — только тихая печаль. Он знает, что я лгу, но не настаивает. Вместо этого медленно опускается на подушки, притягивая меня к себе. Его рука обнимает меня за плечи, и я утыкаюсь лицом в его грудь, вдыхая знакомый, успокаивающий запах. Его дыхание ровнеет, почти не слышно, и я чувствую, как напряжение, сковывающее мое тело, постепенно отпускает меня. В этом молчании, в этом простом жесте объятия, я нахожу больше понимания, чем в любых словах. Он не требует объяснений, не пытается вырвать из меня правду, которую я так отчаянно прячу. Он просто рядом — тихо, терпеливо, давая мне пространство пережить этот момент, эту боль, эту ложь, которая теперь кажется такой тяжелой.
Чувствую биение его сердца под своей щекой, ритмичное и надежное, словно якорь в бушующем море моих эмоций. Поднимаю голову, чтобы взглянуть на него, но он уже закрыл глаза, его лицо расслаблено в подобии сна. Или, возможно, это лишь видимость, способ дать мне еще больше свободы в моем молчании.
Не знаю, что сказать, как выразить ту смесь вины и благодарности, которая переполняет меня. Слова кажутся неуместными, способными разрушить хрупкое равновесие, которое он так бережно поддерживает. Вместо этого снова уткнулась в его грудь, позволяя его теплу и присутствию говорить за нас обоих. Его рука, все еще обнимающая меня, слегка сжимает мои плечи, словно подтверждая, что он здесь, что он не уйдет, даже если я не смогу быть честной до конца. И в этом невысказанном обещании, в этой тихой поддержке, нахожу утешение, которое искала.
Но это спокойствие оказывается таким хрупким, таким мимолетным. Адам спит рядом, такой безмятежный, пока я внутри себя раздираюсь на части.
Что же будет дальше? Как наши отношения будут развиваться, когда он ведет себя так, будто ничего и не произошло? С одной стороны, это мне на руку, но с другой – я совершенно не понимаю, что происходит. Кажется, весь мир вокруг меня окончательно сошел с ума.
Вместо того чтобы думать о завтрашнем учебном дне, грустить о завершении летних каникул или предвкушать встречу с друзьями и учителями, я ни о чем не беспокоюсь, потому что меня волнуют иные вещи: мой фиктивный брак в семнадцать лет и прелюдии с лучшим другом. Во втором случае я дико облажалась, а все потому, что зевала на уроках, где темой был вред алкоголя и его последствия.
Воспоминания начальной школы вспыхивают, словно болезненные искры, озаряя темноту моего настоящего. Адам, мальчишка с дерзким взглядом и вечно грязными руками, был моим личным кошмаром. Жвачки, прилипшие к парте, как маленькие напоминания о его издевательствах. Рисунки в тетради, вызывающие жар стыда, когда я стояла перед классом, беззащитная и униженная. Юбка, взлетающая вверх от его бесцеремонного толчка, заставляющая меня чувствовать себя выставленной на всеобщее обозрение. Пинок под портфелем, отправляющий меня кубарем вниз по лестнице, вместе с моими книгами и моими мечтами. Но каким-то чудом, нам удалось подружиться.Как росток пробивается сквозь асфальт, так и наше странное товарищество расцвело посреди той детской жестокости. Он стал моим щитом, моим неуклюжим рыцарем, отгоняющим тех же хулиганов, как и он сам. Его руки, прежде толкавшие меня вниз, теперь бережно таскают мой неподъемный портфель, словно искупая прошлые грехи.
Мы растем вместе, наши детские обиды постепенно стираются, уступая место чему-то большему, чему-то глубокому и нерушимому. Он стал моей опорой, моей тихой гаванью в бушующем океане жизни. Кто бы мог подумать, что этот мальчишка, когда-то причинявший мне столько боли, станет моим лучшим другом, моим самым близким человеком?
Но теперь... теперь все изменилось. Эта ночь, этот безумный порыв, словно гром среди ясного неба, обрушился на нашу дружбу, грозя уничтожить все. И я стою на краю пропасти, с сердцем, полным страха и надежды, гадая, куда приведет меня этот рискованный шаг.
Мы прошли долгий путь: от ненависти к дружбе, а от дружбы... к этому?
Ирония судьбы?
Или неизбежность?
Пусть будет, что будет. Я доверяю ему. Я доверяю себе. И я верю, что даже если мы ошибемся, мы найдем в себе силы простить друг друга и остаться вместе, что бы ни случилось. Потому что Адам – это не просто друг, он – часть меня, часть моей истории, часть моей души.
Перевернувшись на бок, лицом к Адаму, я чувствую, как его руки мгновенно притягивают меня к себе. Он громко зевает, смотрит на часы и, словно по команде, резко соскакивает с кровати.
— Черт, уже час дня! — восклицает он, оглядываясь в поисках своих вещей.
— Они на кресле, — отвечаю я, кивнув на одежду.
— Спасибо. Ты так и не уснула? — в его голосе нет и тени неловкости.
Может, я зря волновалась? Я не хочу причинять ему боль, если наши чувства взаимны. Лучше оставить его в покое и дать шанс Гвин или кому-то другому.
— Нет. Я хочу домой, — произношу я, стараясь звучать уверенно.
— Я думал, мы проведем время вместе еще немного, — в его голосе звучит надежда.
— Адам, мне нужно поговорить с тобой, — я понимаю, что разговор будет непростым. — Я считаю, что вчерашнее было ошибкой. Я хочу сохранить наши отношения такими, какими они были до этого. Я не хочу терять такого друга, как ты.
Он молчит, его взгляд останавливается на мне, и в нем читается что-то, что я не могу расшифровать. Неужели он не понял? Или, что еще хуже, понял, но не хочет принимать мои слова? Я чувствую, как внутри нарастает тревога. Мои пальцы непроизвольно сжимаются, ногти впиваются в ладони. Я не хочу, чтобы он чувствовал себя отвергнутым, но и обманывать себя или его я тоже не могу. Пора поставить точку в этой ситуации. Его губы слегка дрожат, но он не произносит ни слова. Он просто смотрит, и в этой тишине я чувствую, как между нами нарастает невидимая стена.
— Да, ты права, — он качает головой и ухмыляется. — Это была ошибка...
Собравшись с мыслями, я встаю с кровати и направляюсь в комнату Мегс, захватив одежду, которую она мне одолжила. Меган еще спит, поэтому я стараюсь ступать как можно тише. Аккуратно сложив вещи, я снимаю с сушилки платье, решив переодеться прямо там. Закончив с одеждой, я возвращаюсь в нашу спальню.
Адам сидит в кресле, опустив голову, словно погруженный в свои переживания. Я не могу не заметить, как дрожат его плечи, и в груди у меня зарождается тяжелое предчувствие. Я понимаю, что он тоже страдает, но не знаю, как облегчить его боль.
В голове роятся мысли о произошедшем между нами. Вчерашняя ночь была бурной, наполненной эмоциями, и теперь, когда все улеглось, чувство вины не отпускает. Я не хочу, чтобы он страдал из-за меня, но в то же время не могу отрицать, как сильно он мне дорог.
— Адам, — тихо зову я, протягивая ему футболку. — Я не хочу, чтобы ты думал, будто я не ценю нашу дружбу. Ты очень важен для меня.
Он поднимает голову, и наши взгляды встречаются. В его глазах плещется печаль, и от этого мне становится еще тяжелее.
— Я отвезу тебя.
Его голос звучит глухо, почти безжизненно. Я киваю, не зная, что еще сказать. Слова кажутся пустыми и бессильными перед той пропастью, что образовалась между нами. Я подхожу к окну, наблюдая, как первые лучи солнца пробиваются сквозь густую листву деревьев, окрашивая мир в нежные, но тревожные оттенки. Кажется, даже природа ощущает напряжение, повисшее в воздухе.
Адам встает, его движения медленные и неуверенные, словно он несет на себе невидимый груз. Он подходит к двери, не взглянув на меня больше.
Я чувствую его отстраненность, его боль, и это разрывает меня изнутри. Хочется протянуть руку, остановить его, сказать что-то, что могло бы развеять эту мрачную тишину, но я не нахожу нужных слов.
Когда дверь за ним закрывается, в комнате становится еще более пусто. Я остаюсь одна со своими мыслями, с эхом вчерашней ночи и с тяжелым осознанием того, что наша дружба, такая крепкая и незыблемая, теперь висит на волоске. Я не знаю, что принесет новый день, но одно ясно: ничего уже не будет прежним.
Мы едем в тишине, каждый погружен в свои мысли. Адам молчит, и я не нахожу слов. В голове роятся вопросы: стоит ли пытаться вернуть прошлое, словно ничего не случилось? Мысль о разрыве причиняет боль, сердце сжимается при одной лишь возможности больше не общаться. Но, возможно, так и лучше – держаться подальше, чтобы не углублять чувства и не терзать себя дальше.
О чем он думает сейчас?
Я украдкой смотрю на него. Его лицо напряжено, челюсть подрагивает, руки крепко сжимают руль. Вероятно, он жалеет о случившемся. Но где-то в глубине души я чувствую облегчение: мы оба понимаем, что лучше оставить все позади и забыть о вчерашнем. И все же, что-то не дает покоя. Этот взгляд, который он бросает на меня перед тем, как отвернуться, полон невысказанной тоски. Или мне просто хочется в это верить? Может быть, он тоже боится этой новой пустоты, которая образовалась между нами, как трещина в стекле, грозящая расколоть все окончательно? Я пытаюсь угадать, что скрывается за этой непроницаемой маской, но его мысли так же недоступны, как звезды в дневном небе. И эта неизвестность, эта неопределенность, пожалуй, самая мучительная часть всего этого молчаливого путешествия.
Я отвожу взгляд к окну, погружаясь в мелькающий калейдоскоп пейзажей. Деревья, проносящиеся мимо, кажутся такими же безмолвными свидетелями нашей тишины. Ветер играет с их листвой, и мне чудится, что они, подобно нам, тоже переживают свои невысказанные потери и расставания. Ведь каждый из нас, как эти деревья, порой нуждается в том, чтобы отпустить старое, освобождая место для нового.
Неприятное предчувствие кольнуло внутри, когда машина замедляет ход у подъездной дорожки моего дома.
Адам глушит мотор и, повернувшись ко мне, произносит ровным голосом:
— Вечером у меня интервью для спортивного канала. Посмотришь? Выйдет завтра.
— Обязательно, если успею до уроков, — отвечаю я, стараясь скрыть смущение.
Дрожащими пальцами я открываю дверь и, обернувшись, благодарю его.
— Спасибо, что вытащил меня с этого унылого банкета, — слегка наклоняюсь и касаюсь губами его щеки. Он улыбается и прикрывает ладонью место поцелуя.
— До встречи в школе, принцесса, — шепчет он, и я чувствую, что обиды на меня нет. Это единственный светлый момент, ведь впереди меня ждут неизвестные события дома.
С неохотой выхожу из машины. Серая каменная дорожка внутреннего двора кажется бесконечной, и я, словно улитка, медленно иду к дому, рассматривая каждую трещинку и узор на плитках, лишь бы оттянуть неминуемую встречу с родителями.
— Добро пожаловать обратно, юная леди! — раздается знакомый голос, и я вздрагиваю. Это Чарли, садовник, который ухаживает за розами.
Чарли — добрейший человек, ему около пятидесяти. Он настоящий знаток цветов и их символики. Мы часто разговариваем, когда я обедаю на террасе. Именно от него я узнала, что мои любимые белые хризантемы символизируют чистоту, невинность и искренние чувства.
Я крепко сжимаю ручку двери, не решаясь войти. Нужно просто переступить порог. Нельзя вечно избегать их.
Словно во сне, я приоткрываю дверь и ступаю внутрь. Меня тут же окутывает аппетитный аромат жареного мяса. Желудок громко заурчал, предвкушая вкусный обед. Я направляюсь на кухню. Мама стоит у плиты, жарит стейки и время от времени бросает взгляд на экран телевизора, где идет ее любимый сериал. В ее глазах читается усталость, но и теплота, когда она оборачивается ко мне.
— Наконец-то ты дома! — говорит она, вытирая руки о фартук и подходя, чтобы крепко обнять меня. В ее объятиях становится немного легче, словно груз с плеч немного спадает. Я чувствую, как сердце бьется быстрее, и задаюсь вопросом, удалось ли Адаму действительно все устроить так, как он задумал. Спрашивать прямо о банкете слишком рискованно, поэтому я решаю начать с того, что придумал он.
— Мам, прости, мне вчера вечером стало плохо, — говорю, добавляя в голос немного жалости. — Папа сильно злится?
Она внимательно смотрит на меня, словно пытаясь прочесть мысли, и отвечает мягко:—
Я вижу, что ты все еще не в порядке. Отец уже успокоился. Иди, помойся и отдохни немного. К нам на ужин придут мистер Вуд и Итан. Хотя, ты, наверное, уже в курсе, — в ее голосе звучит легкая улыбка, но я не знаю, с чего она взяла, что я в курсе.
Откуда мне это знать? Этот вопрос я оставляю без ответа.
— А мы уже стали семьей? — подшучиваю я, заглядывая в холодильник.
Меня слегка подташнивает, голова кружится, и я безумно хочу спать. Обсуждать этих людей нет ни сил, ни желания.
— Ужин почти готов, потерпи немного. Они придут кое-что обсудить, не сердись, Элиен, — говорит мама, протягивая мне кусочек ягодного пирога.
— Папа на работе?
— Как всегда, дорогая.
В любом случае, когда он вернется, меня наверняка ждет серьезный и неприятный разговор.
— Если тебе не нужна моя помощь, я пойду, — вздыхаю я и направляюсь в ванную.
Вода, струящаяся по моему телу, помогает немного расслабиться. Я стараюсь сосредоточиться на ощущениях, но в голове все равно крутятся обрывки воспоминаний: вечеринка, смех, разговоры, и, конечно, Адам.
Приняв душ, я облачаюсь в уютную одежду и, не найдя лучшего занятия, плюхаюсь на кровать. Так и лежу до самого вечера. Комнату наполняет тишина, лишь изредка нарушаемая звуками с улицы. Я снимаю телефон с зарядки – наверное, мама позаботилась об этом – и в сотый раз принимаюсь проверять уведомления и профиль Адама. Он онлайн, но с момента нашей последней встречи ни строчки от него нет. Это странно, ведь обычно мы постоянно переписываемся или созваниваемся. Хотя, «обычно» закончилось после вечеринки у Мегс.
Я боюсь сделать первый шаг, опасаясь, что он не хочет меня видеть или слышать, но скучаю по нему до безумия. Каждый раз, открывая его профиль, сердце замирает в надежде на его сообщение. Если бы мне дали шанс пережить вчерашний вечер снова, зная о грядущих последствиях, я бы согласилась без раздумий. Но риск потерять Адама слишком велик. Я понятия не имею, как он воспринял то, что произошло между нами. Возможно, для него это было лишь мимолетное развлечение, а для меня – начало чего-то по-настоящему важного. Я снова смотрю на экран телефона. В этот момент мне кажется, что он светится ярче обычного. Может, стоит рискнуть?
Дрожь в пальцах не унять, даже глубокий вдох не помогает. В голове крутятся обрывки его смеха, прикосновения, которые еще недавно казались такими реальными, а теперь остались лишь пустотой и этим давящим молчанием. Я снова провожу пальцем по экрану, будто пытаясь стереть невидимую стену между нами. Его аватарка, такая знакомая, такая родная, теперь кажется насмешкой. Онлайн. И тишина. Ни единого знака.
Внезапно, словно по волшебству, экран оживает. Не просто ярче, а с каким-то новым, пульсирующим светом. И на нем появляется уведомление. Не от Адама. От Мегс.«Ты как? Все в порядке?» – короткая фраза. Мегс. Она, наверное, тоже волнуется. Но сейчас я не могу думать ни о ком, кроме него.
Я снова бросаю взгляд на профиль Адама. Его статус изменился.
«Думает о тебе».
Дыхание перехватывает. Не может быть. Это какая-то ошибка. Или... Или это знак? Знак того, что я не одна в своих мыслях?
Снова открываю чат, пальцы замирают над клавиатурой. Что написать?
«Привет»?
«Как дела?»
Слишком банально.
«Я скучаю»?
Слишком отчаянно.
В этот момент я чувствую, как телефон вибрирует в руке. Новое уведомление.
Входящий видеозвонок Меган Браун
Голос Меган, наполненный одной лишь эмоцией, заполняет комнату. На мгновение я чувствую себя менее одинокой, но знаю: как только разговор закончится, я снова погружусь в мысли и сожаления об Адаме.
— Эли! Неужели ты ответила! — раздаётся её звонкий голос, и я вижу на экране удивлённое лицо подруги. На заднем плане слышатся звуки тренажёров. Как ей только хватает сил пойти в зал?
— Собирала себя по кусочкам после вечеринки. Что-то случилось?
— Это я должна тебя спросить! Ты целый день молчишь и сбежала, даже не попрощавшись!
— Прости, у меня просто голова идёт кругом. Скоро к нам домой придёт мой жених со своим отцом, и я понятия не имею, как с этим справиться.
— Ты вообще видела его? Сколько ему лет?
— Зазнавшийся аристократ, примерно нашего возраста.
— Почему они не могут найти кого-то другого? Почему именно ты?
— Если бы я знала, кого им предложить, сделала бы это, — я заминаюсь, не зная, как выразить свои чувства. — Знаешь, Мег, иногда мне кажется, что я просто бегу от своих проблем. — Адам был временным убежищем, но теперь, когда вечеринка закончилась, я снова лицом к лицу с реальностью. — Я не знаю, как справиться с тем, что происходит. Все эти ожидания, которые навязывают мне окружающие, и давление, которое я сама на себя создаю... — я вздыхаю, чувствуя, как к горлу подступают слёзы.
— Эли, ты не одна. Мы все через это проходим. Но ты должна понять, что имеешь право на свои чувства и свои решения. Не позволяй никому заставлять тебя делать то, чего ты не хочешь, — Меган говорит уверенно, но я знаю, что её слова не могут полностью развеять мой внутренний конфликт.
— Я рада, что у меня есть ты. Спасибо, Мегс, но давай сменим тему, пока я окончательно не сошла с ума.
— Хорошо, давай поговорим о другом. Как прошла ночь с Адамом? — её голос наполняется любопытством и радостью.
Вдруг это мой шанс поделиться переживаниями? Возможно, это поможет мне разобраться в себе. Но в её глазах я замечаю что-то ещё — она, похоже, знает больше, чем говорит.
— Энди до сих пор ждёт моего звонка, так и не поняв, что он был просто развлечением на вечер! — видимо, разговор состоится не сегодня.
— Ты бессердечная, Мегс. Ни для кого не секрет, что ты ему нравишься.
— Мне теперь плакать? — с сарказмом отвечает она.
— Нет, но перестань быть такой эгоистичной! Не давай ему ложных надежд.
— Ты такая же зануда, как и Адам! — Мегс корчит недовольную гримасу, услышав мои упрёки.
Адам? Он что-то ей рассказал?
— О чём ты?
— Он высказал нечто подобное, что-то про ложные надежды, какие-то призраки счастья. В общем, выглядел он очень подавленным. Не знаешь, что с ним? Он тебе не говорил?
В этот момент в комнату стучится папа, вернувшийся с работы.
— Элиен! Пора собираться. Джеймс будет здесь с минуты на минуту.
— Мегс, созвонимся чуть позже, — говорю я, сбрасывая вызов и с неохотой отправляясь готовиться к предстоящему событию. Зная, что Адаму сейчас так же плохо, как и мне, чувствую себя беспомощной.
Я подхожу к зеркалу, пытаясь привести в порядок растрепанные волосы и придать лицу хоть какое-то подобие спокойствия. Но отражение лишь подчеркивает мою растерянность. Этот брак, этот навязанный союз, кажется мне ловушкой, из которой нет выхода. На туалетном столике лежат открытки с пожеланиями на день рождения. Они здесь с самого начала лета. Рядом – смятая салфетка, на которой, кажется, остался след от моей помады. Взгляд цепляется за фотографию в серебряной рамке: мы с Адамом, смеющиеся, на фоне заката. Сейчас эта улыбка кажется такой далекой, такой нереальной.
Я прижимаю рамку к себе, всем телом приникая к ней, устроившись на кровати. Кажется, в моих руках не просто холодное стекло и дерево, а сам Адам. Так сильно я его обнимаю, так отчаянно желая провалиться сквозь время, исчезнуть, вернуться в тот самый день, когда был сделан этот снимок.
Это было всего год назад. Мы отправились всей компанией на наш любимый пляж. Легкий летний бриз, ласковый плеск волн, звонкий смех – все это оживает в памяти с невероятной живостью. А потом мы играли в футбол. Адам, как всегда, в своей стихии. Он играл один против всех, но выбрал меня в свою команду. Хотя, признаюсь, мое присутствие там было скорее для красоты. Адам – настоящий виртуоз игры, и именно благодаря ему мы одержали победу. Приза, конечно, не было, но его сияющая улыбка и просто то, что он был рядом – это была моя самая большая награда.
Но реальность, жестокая и неумолимая, зовет обратно. Поставив рамку на прежнее место, я направляюсь к шкафу. Натягивая строгое платье, выбранное мамой для этого случая, я чувствую себя чужой в его изысканности. Каждый шов, каждая складка напоминают: моя жизнь больше не моя. Я ощущаю себя марионеткой, чьи нити держит кто-то другой. Зеркало отражает незнакомку в черном шелке, с бледным лицом и потухшими глазами. Я пытаюсь улыбнуться, но губы лишь скорбно изгибаются. Это не я. Это образ, который от меня требуют, образ, который я должна воплотить, чтобы соответствовать ожиданиям, чтобы не разочаровать тех, кто так старательно строит мое будущее. В груди поселяется тяжесть, словно там застрял невидимый камень, мешающий дышать полной грудью. Я провожу рукой по гладкой ткани, ощущая холод, который проникает сквозь пальцы и оседает где-то глубоко внутри. Скоро начнется представление, и я должна сыграть свою роль безупречно, даже если это будет означать полное забвение себя. Итан
Мы подъезжаем к дому моей будущей жены, всего пара кварталов осталась. В руках у меня букет красных роз – подарок Джеймса, и это лишь подчеркивает всю абсурдность происходящего.
К чему эти формальности? Родители должны просто принять очевидное: между нами нет никаких чувств, это всего лишь фиктивный брак, заключенный ради денег.
Джеймс, кажется, абсолютно уверен, что полюбить Элиен Дэвис невозможно. «Она такая интересная, замечательная, невероятно талантливая», – говорит он, будто это хоть что-то меняет. Для меня же она – просто отвратительна. Заносчивая, тщеславная кукла без души. И я не верю, что мое мнение когда-либо изменится.
Джеймс слеп. Он видит лишь внешность, полностью игнорируя внутреннюю пустоту. Я же прекрасно знаю, что этот брак – сделка, и никакие цветы этого не изменят. Мы оба играем свои роли, и, возможно, в этом вся ирония.
Я смотрю на эти розы, и мне хочется их смять, выбросить, растоптать. Они – символ лжи, которую мы собираемся предъявить миру. Джеймс, мой «заботливый» отец, так радеет за мое финансовое благополучие, что готов подсунуть мне под венец эту... Элиен.
Он, должно быть, наслаждается этой ситуацией, наблюдая, как я вынужден изображать влюбленного жениха. Но он ошибается, если думает, что я позволю этой игре затянуться дольше, чем необходимо.
Моя цель – деньги, и я их получу.
А Элиен?
Она получит свой билет в мир, где ее фальшивая красота будет оценена по достоинству. И пусть они оба наслаждаются своей иллюзией. Я же буду ждать момента, когда смогу сбросить эту маску и вернуться к своей настоящей жизни, где нет места таким, как она.
Водитель аккуратно паркует автомобиль у ворот особняка Дэвис. Выходя из машины, я не могу отвести взгляд от величественного дома. Его панорамные окна, кажется, с высокомерной гордостью взирают на мир. Ухоженный дворик, утопающий в зелени, украшен беседками, зоной для отдыха и садовыми качелями. А в гараже, как и полагается состоятельным людям, стоят дорогие автомобили – символы их богатства и статуса.
«Наверняка нас встретит дворецкий», – думаю я, ожидая слугу. Но дверь распахивает Элиен.
Она выглядит изможденной, хотя ее фарфоровая кожа не выдает ни следа усталости. Лишь поникшие глаза выдают ее истинное состояние – разбитый взгляд цвета лета, полный безмерной ненависти ко мне.
— Добро пожаловать, – произносит она с холодом в голосе и натянутой улыбкой, явно не скрывая раздражения.
Мы входим. Эли, не обращая внимания на нелепый веник, проводит нас в гостиную и исчезает за дверью кухни. Тем временем Джеймс с энтузиазмом приветствует Стива и Саманту, щедро осыпая их комплиментами. Я же остаюсь в стороне, изучая обстановку.
Комната оформлена в минималистичном стиле, в серо-бежевых тонах. В центре стоит большой стол, уставленный закусками, напитками и горячими блюдами, а посредине красуется букет пионов. Интерьер не производит на меня особого впечатления – слишком просто для работницы городской администрации и влиятельного бизнесмена.
Что же особенного в этих людях? Почему мы должны оказывать им такое внимание и уважение? Мы ведь тоже не последние люди в этом городе.
Мой взгляд скользит по стенам, где висят несколько абстрактных картин, выполненных в той же сдержанной цветовой гамме. Ничего кричащего, ничего, что могло бы выдать их истинное положение или, возможно, скрытые амбиции. Все настолько выверено, настолько предсказуемо, что вызывает лишь скуку. Я ожидаю увидеть здесь нечто большее, нечто, что отражало бы их значимость, их власть, их, как мне кажется, неоспоримое превосходство. Но вместо этого – лишь стерильная элегантность, лишенная души.
Мой взгляд скользит по противоположной стене, где уютно расположились камин, небольшой диванчик и рояль. Последний украшен пышными комнатными растениями и несколькими семейными фотографиями в рамках. Я делаю шаг, чтобы рассмотреть их поближе, но тут меня останавливает мисс Дэвис.
— Прошу к столу, — тоненьким голосом приглашает Саманта.
На столе разложены аппетитные блюда, словно манящие к трапезе. Вероятно, к их приготовлению приложила руку Элиен – она как раз выходит из кухни с пирогом на подносе. Стоит попробовать ее стряпню, возможно, это станет шагом к сглаживанию острых углов наших отношений.
Я усаживаюсь напротив, но Элиен даже не удостаивает меня взглядом. Ее длинные волосы, словно льющийся золотистый шелк, ниспадают на тонкие плечи, закручиваясь изящными волнами на кончиках. Несмотря на ее, признаться, омерзительный характер, я не могу не отметить ее истинную красоту. Высокие скулы, россыпь веснушек на щеках и аккуратный носик придают ей особое, почти хрупкое очарование. В этот момент я задумываюсь: а прав ли Джеймс, говоря, что за ее колючей оболочкой скрывается нечто большее?
Задумчиво уставившись в одну точку, она остается неподвижной, словно застывшая в своем собственном мире. В ее глазах читается глубокая печаль и какая-то безысходность, но при этом взгляд удивительно мягок, словно нежно касается меня, когда она наконец решается посмотреть. Я не могу отвести глаз, пока громкие голоса взрослых не возвращают меня в реальность. Поднявшись, я протягиваю Элиен букет. Она смотрит на меня так, словно ее сейчас вырвет прямо на скатерть.
— Чудесно выглядишь, — я делаю вид, что не замечаю ее реакции. На мой комплимент она лишь скривила губы в презрительной усмешке и поправляет края черного платья-мини.
Бросив цветы на соседний стул, она возвращается к своей тарелке, продолжая бесцельно ковырять вилкой еду.
Я откусываю кусочек стейка – мясо невероятно сочное и тает во рту, словно нежный поцелуй.
— Это блюдо просто великолепно, Эли. Твои кулинарные навыки впечатляют.
— Это мама готовила, — с легкой ухмылкой отвечает она, не поднимая глаз. — Если бы я сама взялась за ужин, то, вероятно, ты бы не дожил до десерта.
Очевидно, мне повезло, что за кухней следила миссис Дэвис. Иначе, кто знает, успели бы меня довезти до реанимации с отравлением или нервным срывом.
— Неприемлемый тон! — Стив выкрикивает это через весь стол, его взгляд прикован к ней. Она остается невозмутимой, лишь скрестив руки на груди и уставившись в свою тарелку.
— Эли, наверное, просто пошутила. Все в порядке, — говорю я, сам удивляясь своей внезапной защитной реакции. Не знаю, почему я вдруг решил ее поддержать. Может быть, ее подавленный вид просто задел меня за живое
.Я откусываю еще кусок стейка, пытаясь заглушить неловкость, которая, кажется, сгустилась в воздухе вместе с ароматами еды. Слова Элиен, хоть и колкие, не портят вкус блюда, но определенно добавляют пикантности к общему впечатлению от вечера. Ее отец, мистер Дэвис, или просто Стив, как я привык его называть, бросает на нее еще один взгляд, полный немого укора, но Элиен, кажется, давно к этому привыкла.
За столом царит непринужденная атмосфера, несмотря на недавнее грубое замечание Стива. Миссис Дэвис оживленно делится последними новостями города, а мистер Дэвис, как всегда, дополняет беседу своими немногословными, но мудрыми замечаниями. Я стараюсь поддерживать разговор, но мой взгляд невольно притягивает Элиен. Она сидит, словно отгородившись от всех невидимой стеной, и кажется, ее мысли уносятся куда-то далеко.
Когда подают десерт, Элиен словно пробуждается. Взяв нож, она начинает разрезать пирог. Каждое ее движение точное и выверенное, будто она совершает некий сложный ритуал. Мне достается самый большой кусок, и я невольно напрягаюсь.
«Ну что ж, рискнем», — думаю я, поднося вилку ко рту. Пирог оказывается восхитительным. Нежная, рассыпчатая корочка, сочная начинка из спелых ягод с легкой, освежающей кислинкой... Настоящее произведение искусства.
— Это невероятно вкусно, Элиен! — искренне восклицаю я. — Ты просто волшебница!
Она поднимает на меня взгляд. В ее глазах больше нет ни печали, ни прежнего отстраненного выражения. Только удивление.
— Правда? — тихо спрашивает она, словно не веря своим ушам.
— Абсолютная правда! — уверяю я. — Это лучший пирог, который я когда-либо пробовал.
На ее губах появляется слабая, почти неуловимая улыбка.
— Спасибо, — шепчет она.
Я беру бокал вина и делаю глоток. Вино терпкое и насыщенное, как и эмоции, которые бурлят внутри меня. Я снова смотрю на Элиен. Она все еще ковыряет вилкой в салате, но теперь ее движения менее резкие. Кажется, она тоже почувствовала перемену в атмосфере.
Она поднимает голову и смотрит на меня. В ее глазах я вижу что-то похожее на... интерес? Или, может быть, это просто игра света. Но я решаю рискнуть.
— Я слышал, ты играешь на фортепиано, — говорю я, пытаясь найти общую тему для разговора. Она кивает, но не произносит ни слова. Я чувствую, как мое сердце бьется быстрее. Я хочу узнать ее лучше, понять, что скрывается за этой маской безразличия. — Я тоже люблю музыку, — добавляю я, и на этот раз мой голос звучит искренне.
Она продолжает молчать, но в ее глазах мелькает что-то, что я не могу точно определить. Что-то, что заставляет меня почувствовать, что я на правильном пути.
— Какой твой любимый композитор? — спрашиваю я, стараясь говорить непринужденно, словно мы обсуждаем погоду.
Она немного думает, прежде чем ответить:
— Шопен, Дебюсси.
— Дебюсси? — переспрашиваю я, удивленный. Я ожидал услышать что-то более классическое, более традиционное. — Почему Дебюсси?
— Он умеет рисовать звуками, — отвечает она, и в ее голосе впервые за вечер звучит искра энтузиазма. — Его музыка — это не просто ноты, это картины, запахи, ощущения.
Я киваю, понимая, что она имеет в виду. Дебюсси действительно был мастером импрессионизма в музыке.
— Я согласен, — говорю я. — Его "Лунный свет" — это просто волшебство.
Ее глаза загораются. Я улыбаюсь. Это наш первый настоящий диалог.
— Ты тоже любишь "Лунный свет"?
— Конечно, — отвечаю я. — Кто его не любит?
Она улыбается, на этот раз более искренне, более открыто.
— Многие не понимают, — говорит она. — Считают его слишком простым, слишком сентиментальным.
— Глупости, — возражаю я. — В простоте и есть гениальность.
Мы переходим к разговору о музыке, о любимых произведениях, о разных интерпретациях. Я узнаю, что Элиен играет на фортепиано с детства, что музыка для нее — это способ выразить то, что она не может сказать словами.
Я слушаю ее, завороженный. Ее голос, обычно тихий и сдержанный, теперь звучит с такой страстью, что я почти забываю о присутствии остальных за столом. Миссис Дэвис продолжает свой рассказ о городском совете, отец внимательно слушает Саманту, а мистер Дэвис, кажется, погружен в свои мысли, но я чувствую, что они уловили эту новую, тонкую нить, связавшую меня и Элиен.
— А ты? — спрашивает она, ее взгляд снова становится более сосредоточенным, но уже без прежней отстраненности. — Какая музыка тебе близка?
Я задумываюсь. До этого момента я никогда не размышлял о музыке так глубоко. Я люблю ее, но скорее как фон, как приятное дополнение к жизни.
— Мне нравится многое, — начинаю я, подбирая слова. — Но, пожалуй, больше всего меня трогает музыка, которая вызывает сильные эмоции. Что-то, что заставляет задуматься, почувствовать. Как, например, твои слова о Дебюсси. Ты так точно описала его музыку.
Она слегка наклоняет голову, словно оценивая мои слова.
— Значит, ты тоже умеешь чувствовать, — звучит в ее голосе что-то новое, то, что заставляет меня почувствовать себя увиденным.
— Я стараюсь, — отвечаю я, и в этот момент я действительно стараюсь. Стараюсь понять ее, стараюсь показать ей, что я не просто поверхностный собеседник.
— И, кажется, музыка — это отличный способ начать.
Она снова улыбается, и на этот раз эта улыбка достигает ее глаз. Она берет свой бокал с водой и делает небольшой глоток, ее движения становятся более плавными, менее напряженными.
— Может быть, — тихо говорит она, и в ее голосе звучит нотка надежды, которую я раньше не слышал. — Может быть, ты прав.
Миссис Дэвис, заметив, что мы нашли общий язык, улыбается и обращается к нам:
— Элиен, дорогая, ты не хочешь сыграть на рояле нашим гостям?
Свет из камина мягко освещает полированное дерево рояля, и Элиен, словно почувствовав этот призыв, кивает. Ее пальцы уже будто сами тянутся к клавишам, предвкушая мелодию, которая вот-вот зазвучит в просторной гостиной.
Элиен взглядывает на меня, затем на рояль, и ее губы трогает легкая, загадочная улыбка.
— Почему бы и нет, мама, — звучит ее мелодичный голос, и мне кажется, что сейчас произойдет нечто особенное.
Она грациозно выходит из-за стола, поправляя свое черное платье, и направляется к инструменту. Каждый ее шаг наполнен уверенностью и какой-то внутренней музыкой, которая, кажется, уже витает в воздухе. Я наблюдаю за ней, завороженный, как за танцем. Когда ее тонкие пальцы касаются клавиш, комната замирает в ожидании.
Первые ноты нежны, словно шепот ветра в листве, но затем они набирают силу, переплетаясь в сложную, но удивительно гармоничную мелодию. Это не просто игра, это повествование, рассказанное звуками, полное тоски, радости и какой-то неуловимой тайны. Я чувствую, как музыка проникает в самую душу, заставляя сердце биться в унисон с каждым аккордом.
Каждый звук рождается с такой легкостью и естественностью, будто Элиен не играет, а просто дышит музыкой. Мелодия то взлетает к небесам, то опускается в самые глубины чувств, рисуя в воображении картины, которые невозможно выразить словами. Я вижу, как меняется выражение ее лица: то легкая грусть омрачает глаза, то на губах появляется едва заметная улыбка, отражая переливы настроений в музыке. Кажется, что рояль оживает под ее руками, отвечая ей взаимностью, раскрывая все свои возможности. Джеймс, до этого оживленно беседовавший, затихает, полностью поглощенный этим волшебством. Даже огонь в камине, кажется, притихает, чтобы лучше слышать эту чарующую симфонию.
Я завороженно смотрю на нее, на то, как ее тонкие пальцы порхают над клавишами, создавая мелодию. И в этот момент меня охватывает острое любопытство: о чем же она думает? Какие образы, какие чувства рождаются в ее душе, пока она создает это хрупкое, но такое прекрасное искусство?
Кажется, еще несколько таких встреч, и я окончательно теряю голову.
Она такая разная...
Вначале – робкая, сдержанная, грациозная, словно фарфоровая статуэтка.
Потом – бушующая, истеричная, колкая, как дикий цветок.
А сегодня...
Сегодня она была такой подавленной, такой грустной и замкнутой.
Но вот, в эту самую минуту, она сияет таким счастьем и вдохновением, что я просто теряюсь. Не знаю, куда себя деть от этого зрелища.
Ее глаза, обычно скрывающие бездну эмоций, сейчас горят живым огнем, отражая свет от свечей, мерцающих на рояле. Каждый взмах ресниц, каждое легкое движение губ – все говорит о том, что она находится в ином измерении, где существуют только она и музыка. Я чувствую себя незваным гостем в этом священном пространстве, но одновременно и пленником ее чарующего мира. Хочется раствориться в этой мелодии, стать частью ее, чтобы понять, что же так сильно трогает ее душу. Ее пальцы, словно бабочки, касаются клавиш, и каждая нота – словно вздох, словно шепот, словно крик души. И я, затаив дыхание, слушаю эту исповедь, эту симфонию чувств, которая звучит только для меня, или, может быть, для всего мира, который в этот момент кажется таким далеким и незначительным.
Последние аккорды затихают, оставляя в комнате лишь легкое эхо. Она поднимает голову. В ее глазах, еще недавно пылающих, теперь плещется нежность, смешанная с легкой усталостью.
— Да, я знаю. Я просто невероятная, — с легкой ухмылкой произносит она, отстраняясь от рояля. Я не могу сдержать тихого смешка – ее самооценка поистине безгранична.
— Я хотел выразить свое восхищение, но, кажется, ты и так все знаешь, Элиен. Это было просто великолепно, — говорит Джеймс, почтительно склоняя голову.
Стив и Саманта, как всегда, не скрывают своей безмерной гордости за дочь.
Она поднимается со стула, движение легкое и грациозное, и проходит мимо меня. В этот момент меня накрывает волной аромата – словно спелая черешня, сочная и манящая, смешанная с дорогими духами. Этот запах, такой сладкий и одновременно ускользающий, заставляет меня задержать дыхание.
Затем она улыбается. Не просто улыбается, а одаривает меня взглядом, в котором играет тень насмешки и вызова. И в этой улыбке, в едва заметном прищуре глаз, я отчетливо читаю: "Ты никогда не получишь меня". Это не высокомерие, скорее, констатация факта, словно она знает что-то, чего не знаю я.
Я смотрю ей вслед, пока Джеймс не возвращает меня к столу легким толчком в спину.
Я хочу узнать Элиен по-настоящему. Не ту, что мелькает в свете одобрений и восхищений, ослепляя талантом, красотой, элегантностью и изяществом.
Мне хочется увидеть, что скрывается за этой безупречной маской.
И вот, когда она уже собирается присесть за стол, я не даю ей этого сделать. Легким, но уверенным движением я перехватываю ее запястье, притягиваю к себе и выпрямляюсь.
— Прогуляемся в вашем саду? — спрашиваю я, не отводя взгляда от ее глаз. В них я ищу ответ, который не может дать ни одна улыбка.
Она на мгновение прикусывает губу, ее взгляд метнулся к родителям, словно ища у них разрешения.
Получив его, она едва заметно кивает и жестом приглашает меня следовать за ней в прихожую.
Я пропускаю ее вперед, иду следом, чувствуя, как вечернее напряжение медленно тает. Мы движемся по залитому лунным светом коридору. Воздух здесь густой, пропитанный ароматом старого дерева и едва уловимым запахом духов, которые, кажется, принадлежат только Элиен. Ее силуэт, освещенный мягким светом из окон, выглядит еще более хрупким и загадочным. Я иду чуть позади, наблюдая за грациозными движениями ее плеч, за легким шелестом платья, сопровождающим каждый шаг.
В тишине дома, где каждый звук кажется усиленным, я ощущаю, как мое сердце бьется в унисон с ее, хотя и не могу быть уверен в этом.
Дверь в сад распахивается, и нас окутывает прохладный ночной воздух, смешанный с ароматами роз и влажной земли. Луна, полная и яркая, заливает все вокруг серебристым светом, превращая обычный сад в сказочное царство. Элиен останавливается на пороге, словно не решаясь ступить дальше, и поворачивается ко мне. В ее глазах, отражающих лунный свет, я вижу не только смущение, но и что-то еще – любопытство, возможно, даже предвкушение.
— Здесь всегда так красиво, – шепчет она, ее голос тих, почти неслышен.
— Красота этого места лишь отражает твою собственную, – отвечаю я, подходя ближе. Я останавливаюсь на расстоянии вытянутой руки, давая ей пространство, чтобы она не чувствовала себя некомфортно. Я бы осмелился сравнить ее красоту с луной – изысканная, холодная и одинокая. Я вижу, как ее взгляд скользит по моему лицу, ища подтверждения моим словам, но не находя его. В этот момент она не та идеальная статуэтка, которой восхищаются все, а живая девушка, чья душа, возможно, жаждет понимания, а не поклонения.
Я делаю еще один шаг, и теперь между нами остается лишь несколько сантиметров. Лунный свет играет на ее лице, подчеркивая тонкие линии скул и изгиб губ, которые, кажется, вот-вот раскроются в словах, которые я так жажду услышать.
— Но луна, – продолжаю я, понизив голос до шепота, – даже будучи холодной и одинокой, притягивает к себе. Она освещает путь тем, кто заблудился в темноте, и дарит надежду тем, кто ищет утешения. И в этом ее истинная сила, не так ли?
Я наблюдаю за ней, за тем, как ее грудь слегка приподнимается от глубокого вдоха, как дрожат ее ресницы. Она не отвечает сразу, и эта пауза наполнена невысказанными мыслями, невидимыми нитями, связывающими нас в этом безмолвном диалоге.
Я чувствую, что стою на пороге чего-то важного, на грани открытия той самой Элиен, которую искал. Ее взгляд, прежде робкий, теперь стал увереннее, в нем появилось что-то новое, что заставляет мое сердце биться еще быстрее. Она поднимает руку, и я, затаив дыхание, жду ее следующего движения.
Ее пальцы, тонкие и изящные, касаются моей щеки. Это прикосновение, легкое, как крыло бабочки, но оно обжигает меня сильнее любого пламени. В этом жесте нет ни кокетства, ни игры – лишь искреннее, почти детское желание прикоснуться к тому, что кажется ей таким же далеким и недосягаемым, как и она сама для меня.
— Сила... — шепчет она, и в этом звуке столько задумчивости, столько скрытой боли, что я чувствую, как мои собственные обороны начинают рушиться. — Возможно. Но иногда эта сила приносит лишь еще большее одиночество.
Ее глаза, теперь уже не отражающие лунный свет, а смотрящие прямо в мою душу, полны той самой уязвимости, которую я так долго искал. В них нет ни тени той безупречной грации, ни отблеска всеобщего обожания. Есть лишь девушка, чья душа, подобно хрупкому цветку, раскрывается под покровом ночи, вдали от любопытных глаз.
— Одиночество – это цена, которую платят те, кто светит ярче других, — отвечаю я, мой голос такой же тихий, как и ее. — Но даже в одиночестве есть своя красота. Красота самодостаточности, красота понимания себя без зеркал чужих мнений.
Она делает шаг вперед, вглубь сада, и я следую за ней. Мы идем по узкой тропинке, усыпанной гравием, который тихонько хрустит под нашими ногами. Вокруг нас шелестят листья деревьев, словно нашептывая свои тайны, а вдали слышится пение ночных птиц.
Мы миновали заросли роз и оказались на тропинке, ведущей к садовым качелям. Они мерцают в полумраке, украшенные гирляндами, обвившими опоры.
Не раздумывая, я снимаю пиджак и расстилаю его на сиденье, чтобы ей было уютно. Вспоминается, как мы сидели на похожих качелях в моем саду, и тот наш разговор тогда оставил горький привкус.
Она кивает, принимая мое невысказанное предложение, и садится, чуть приподняв подол легкого платья. Я устраиваюсь рядом, ощущая, как прохлада дерева проникает сквозь ткань пиджака. Тишина вокруг нас не пуста, она наполнена отголосками прошлого, несказанными словами и неразрешенными чувствами.
Элиен смотрит куда-то вдаль, на темнеющее небо, где уже проступают первые звезды. Ее профиль четко вырисовывается в мягком свете гирлянд, и я не могу отвести взгляда. Тогда, на тех качелях, мы говорили о будущем, о наших разных путях, о том, что нас разделяет. Слова были резкими, как осколки стекла, и оставили раны, которые, казалось, так и не зажили до конца.
Сейчас же, в этой умиротворяющей атмосфере, слова кажутся неуместными, даже лишними. Мы просто сидим рядом, раскачиваясь в такт еле слышному скрипу цепей, и каждый из нас, наверное, погрузился в свои мысли. Я чувствую ее присутствие рядом, легкое тепло, исходящее от нее, и это одновременно успокаивает и тревожит.
— Расскажи о себе, о своей семье, о своем благородном происхождении, — нарушаю я тишину, оборачиваясь к ней, готовый внимательно слушать.
Ее взгляд скользит с неба на меня, и в глубине ее глаз я вижу отражение мерцающих гирлянд, а может быть, и что-то еще, что-то, что я не могу разглядеть в полумраке. Легкая улыбка трогает ее губы, но она не спешит отвечать. Кажется, она взвешивает мои слова, словно они драгоценные камни, которые нужно рассмотреть со всех сторон, прежде чем принять.
— Благородное происхождение, — повторяет она тихо, и в ее голосе звучит нотка, которую я не могу определить. Ирония, грусть, или просто констатация факта? — Это понятие так многогранно, не правда ли? Для кого-то это родословная, уходящая в века, для кого-то – чистота помыслов и поступков. А для кого-то – лишь красивая обертка, скрывающая пустоту.
Она делает паузу, и я чувствую, как напряжение, которое я не осознавал, начинает спадать. Ее слова не резкие, как в прошлый раз. Они мягкие, обволакивающие, словно шелк, но при этом несут в себе вес, который заставляет задуматься.
— А для тебя, Эли? Что это значит для тебя? — спрашиваю я, и мой голос звучит непривычно мягко.
Она улыбается, и эта улыбка — чистая, светлая, способная разогнать любую тьму — проникает глубоко внутрь. Я чувствую, как что-то меняется во мне, как старые раны затягиваются, оставляя лишь тонкие, почти незаметные шрамы.
— Для меня, — отвечает она, ее голос становится еще тише, почти шепотом, — благородство — это способность видеть красоту там, где другие видят лишь обыденность. Это умение прощать, даже когда обида кажется невыносимой. Это смелость быть собой, даже когда весь мир требует от тебя другого. Это, наверное, и есть моя родословная.
— А твоя семья, Элиен? — спрашиваю я, чувствуя, как мое сердце наполняется чем-то новым, чем-то, что не является ни горечью прошлого, ни тревогой будущего. — Расскажи мне о них.
— Мое происхождение должно было остаться под фамилией "Ховард де Уолден". От нее идут мои корни. Родственники разъехались по всей стране, и я мало с кем поддерживаю связь. Но моя бабушка, Виктория Ховард де Уолден, единственная, с кем я общаюсь. Правда, я вижу ее только по праздникам, но это не мешает мне любить ее.
— Почему ты не Ховард де Уолден? — спрашиваю я, и в моем голосе, кажется, прозвучала та самая нотка, которую я не мог определить в ее словах.
Она снова смотрит на звезды, словно ища там ответ, или, быть может, собираясь с силами, чтобы произнести то, что для нее непросто. Легкий ветерок касается ее волос, и они струятся, словно золотой шелк.
— Мои родители отреклись от семьи мамы, — произносит она наконец, и в ее голосе появляется едва уловимая дрожь, — и мы носим фамилию отца. Это было их решение, их выбор. Я не могу судить их, но... иногда мне кажется, что я потеряла не только часть своей истории, но и часть себя.
Мое желание понять ее, узнать глубже, нарастает с каждой минутой. Это не просто любопытство, а что-то гораздо более глубокое, тянущееся к ней, как к свету.
— Но ты же общаешься с бабушкой, — мягко напоминаю я, стараясь не нарушить хрупкое равновесие момента. — Это же тоже часть твоей истории, часть твоей семьи.
— Виктория, — продолжает Элиен, и в ее голосе звучит теплая нотка, которую я раньше не слышал, — она истинное воплощение того, что я называю благородством. Она не ищет славы или признания, но ее дела говорят сами за себя. Она верит в силу добра, в то, что каждый человек достоин помощи и сострадания.
Она снова смотрит на меня, и в ее глазах я вижу отблеск той самой силы, о которой она говорит.
— Бабушка сделала многое для этого города, — добавляет она, и ее слова звучат как эхо ее собственной души. — В свое время, с ее поддержкой была построена церковь на окраине города, где люди могут исповедаться, помолиться, не теряя денег из кошелька. Фонтаны, детские дома и приюты для животных — тоже спонсирует она. Не все, конечно, но она великая женщина. Волевая, свободолюбивая и сильная. Она научила меня ценить истинную красоту, которая кроется не во внешнем блеске, а в глубине сердца.
— Тогда почему вы не носите с гордостью фамилию твоих предков?
— Потому что иногда, — отвечает Элиен, ее голос становится чуть более твердым, но все еще мягким, — гордость может быть тяжелым грузом. Особенно, когда она связана с прошлым, которое не принадлежит тебе полностью. Мои родители выбрали другой путь, и я уважаю их выбор, даже если он означает отказ от части своего наследия. Но это не значит, что я забыла, кто я.
Я не выпытываю дальше, понимая, что она не хочет копаться в темных закоулках прошлого ее семьи. Это слишком личное.
— А что насчет тебя, Итан? Как ты оказался во Франции?
Внезапно меня пронзает волна воспоминаний, таких ярких и болезненных, что я невольно опускаю голову.
Мне всего семь, но я отчетливо помню то время, когда отец, измотанный работой днем и такси по ночам, пытается справиться с болезнью мамы. Она проходит химиотерапию, и я, несмотря на его запреты, часто навещаю ее после школы. Тогда я еще не осознаю всей тяжести ее состояния, но верю, что она обязательно поправится и вернется к нам.
Эта вера рушится в один из дней, когда я, как обычно, прихожу к ней в палату, думая, что она просто на очередных процедурах. В тот день на уроке рисования нам задают изобразить самое дорогое. Я рисую нашу семью – три яркие фигурки на белом листе, лежащие на маминой кровати.
Я жду ее слов: "Итан, это очень красиво. Я горжусь тобой, сынок". Но вместо этого в холодной, безрадостной палате я слышу лишь: "Малыш, мамы больше нет с нами".
Отец входит в комнату, кладет руки мне на плечи. Тишина в помещении оглушительна, ее нарушает лишь мой плач. "Итан, ты мужчина. Ты должен быть сильным", – говорит он. Думаю, эти слова нужны и ему самому.
После похорон отец начинает пить. Его дни превращаются в сплошной пьяный угар, бизнес и работа заброшены. Я часто остаюсь голодным, без новой одежды. Денег на меня нет, но на бутылки он находит. Приходится тайком брать мелочь из его карманов, чтобы купить хоть самую дешевую булочку после школы.
Однажды, перепутав свои "сбережения", я не могу расплатиться за булочку. Мужчина, стоящий в очереди, платит за меня и просит подождать его на улице. Я слушаюсь, и это оказывается не напрасно. Он выносит мне пакет продуктов и провожает до дома. На пороге нас встречает отец, приглашает незнакомца. Они долго разговаривают. На следующий день отец возвращается в свою компанию, начинает бороться с зависимостью. В доме снова появляются деньги, и жизнь начинает налаживаться.
Когда отец полностью встает на ноги, мы уезжаем из того города. Он руководит компанией дистанционно, и немалую роль в этом играет Стив – тот самый мужчина, который тогда спас меня от голода.
Я не знаю, что он тогда сказал моему отцу, но это спасло нам жизнь. А теперь я рушу ее Элиен. Его дочери. Я рушу жизнь его дочери.
— Мама...— начинаю я, чувствуя, как дрожит мой голос. — Мама всегда хотела побывать во Франции. Я не хотел уезжать, я не хотел оставлять свой дом, своих друзей. Но отец был непреклонен. Он говорил, что это ради моего будущего, ради того, чтобы я получил лучшее образование, чтобы я не повторил его ошибок. Я не знаю, насколько он был прав. Я боюсь, что я не смогу оправдать его надежд. Я боюсь, что я снова его разочарую.
Я замолкаю, чувствуя, как тяжесть моих слов давит на меня. Элиен слушает меня внимательно, ее глаза полны сочувствия. Она не перебивает, не пытается утешить меня банальными фразами. Она просто рядом, и это все, что мне нужно.
— Итан, — говорит она наконец, ее голос мягок и успокаивающий. — Ты не разочаруешь никого. Ты сильный, ты умный, и у тебя доброе сердце. Я вижу это. И я уверена, что твоя мама гордилась бы тобой, где бы она ни была.
Ее слова звучат как бальзам на мои раны. Я смотрю на нее, и впервые за долгое время чувствую, что не одинок.
— Спасибо, Элиен, — шепчу я, и в моем голосе звучит искренняя благодарность.
Она улыбается, и эта улыбка такая же светлая и искренняя, как и раньше.
— Мы могли бы неплохо поладить с тобой, если бы ты не был таким придурком и не пытался украсть у меня будущее, — говорит она, опрокинув голову назад и громко рассмеявшись.
Ее смех, легкий и звонкий, разносится по саду, переплетаясь с шелестом листьев и пением птиц. Я невольно улыбаюсь в ответ, ощущая, как напряжение, которое сковывало меня, постепенно уходит.
— А ты, — говорю, стараясь, чтобы голос звучал так же беззаботно, как и ее смех, — могла бы быть менее подозрительной и не видеть во мне врага там, где его нет. Или, может, просто боишься, что мое «будущее» окажется интереснее твоего?
Ее глаза, сиявшие весельем, на мгновение сужаются, но тут же снова широко раскрываются, отражая солнечный свет.
Она наклоняется ко мне, и в ее взгляде мелькает что-то новое, что заставляет мое сердце биться быстрее.
— Интереснее, говоришь? — шепчет она, и голос становится ниже, приобретая бархатистые оттенки, словно теплый летний вечер. Она протягивает руку, и ее пальцы легко касаются моей щеки. Это легкое прикосновение словно вызывает электрический разряд, пробегающий по всему телу. Я замираю, не в силах отвести взгляд от ее глаз, в которых играют озорные искорки, смешанные с чем-то глубже, чем просто игра. — Ты слишком самоуверен, — добавляет она, губы изогнуты в едва заметной, дразнящей улыбке. — И слишком легкомыслен. Но признаюсь, это делает тебя... интригующим.
Её слова повисают в воздухе, словно невидимая нить, связывающая нас в этот момент. Я чувствую, как кровь приливает к лицу, и пытаюсь собраться с мыслями, но они, кажется, разлетаются в разные стороны, как испуганные птицы. В её взгляде есть что-то такое, что заставляет забыть обо всём на свете, кроме неё самой. Этот взгляд обещает тайны, которые хочется разгадать, и опасности, от которых невозможно отказаться.
— Интригующим? — переспрашиваю я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно, хотя внутри всё трепещет. — А ты, кажется, любишь играть с огнём?
Она тихо смеётся, и этот звук подобен звону серебряных колокольчиков.
— Возможно, — шепчет она, её пальцы всё ещё касаются моей щеки, и я чувствую тепло её кожи. — А возможно, я просто люблю наблюдать, как кто-то пытается удержать пламя, которое уже вышло из-под контроля.
Её слова — как вызов, как приглашение в неизведанный мир, где правила устанавливает она сама. И я, к своему удивлению, чувствую, что готов принять этот вызов, готов рискнуть всем ради того, чтобы узнать, что скрывается за этой манящей загадкой.
— Ты уверена, что хочешь этого? — спрашиваю я, мой голос становится чуть хриплым. — Игра с огнём может обернуться ожогами.
Её глаза блестят, словно два изумруда в лучах заходящего солнца.
— Иногда самые красивые цветы растут на пепелище.
Она медленно отводит руку от моей щеки, но ощущение её прикосновения остаётся, словно лёгкий след на коже. Воздух между нами густеет, наполняясь невысказанными словами и предвкушением.
— Ты говоришь загадками, – вырывается у меня, сердце колотится в груди, словно пойманная птица. — Но мне нравится твоя игра.
Ее взгляд прикован к моему, и в нем не просто любопытство, а что-то гораздо более глубокое, притягательное. Она делает шаг, сокращая дистанцию, которая еще мгновение назад казалась непреодолимой.
— Ты предпочитаешь оставаться на краю, наблюдая, как другие рискуют? – шепчет она, ее дыхание касается моих губ.
Я не отвечаю словами. Вместо этого делаю шаг навстречу, и наши взгляды встречаются в точке, где прошлое и будущее сливаются, где страх и желание борются за власть.
Элиен спрыгивает с качелей и бросается по тропинке к дому. Обернувшись, она посылает мне взгляд, полный вызова, приглашая рискнуть, преследовать, завладеть.
Я вскакиваю, хватаю пиджак и бросаюсь следом. Догнал ее у самого порога, когда она уже входит, ее смех звенит, словно она знает, что я уже проиграл.
Мы выпрямляемся, сохраняя спокойствие, и возвращаемся к родителям за стол, словно забыв о той близости, что только что возникла в саду. Я смотрю на нее, на ее смех, который, кажется, направлен не столько на меня, сколько на саму ситуацию, на эту игру, в которую мы оба вступили. Но ее смех, этот звонкий, уверенный смех, звучит как окончательный вердикт, как признание того, что я, несмотря на всю свою решимость, оказался в ловушке ее игры.
Мы садимся за стол, и мир вокруг нас, кажется, возвращается в свое обычное русло. Разговоры родителей, звон посуды, привычные запахи – все это создает иллюзию нормальности, скрывая под собой ту бурю, что только что пронеслась между нами. Я чувствую ее присутствие рядом, ощущаю тепло ее кожи, даже когда между нами лежат метры пространства и невидимые стены приличий. Каждый ее жест, каждое движение глаз красноречивее любых слов.
Слова отца о делах тонут в шуме моих мыслей. Взгляд сам собой скользит к ней. Она держится безупречно, улыбка легка и непринужденна, но я вижу: за этой маской скрывается та же буря, что бушует во мне. Мы – актеры на этой сцене, играем предписанные роли. Но где-то глубоко внутри каждый из нас знает: настоящая драма разворачивается за кулисами, в молчании наших взглядов, в невысказанных желаниях.
И в этом молчании, в этой игре в прятки, я чувствую, как мы оба становимся сильнее. Эта невысказанная близость, эта борьба страха и желания – она делает нас живее, настоящей. Я знаю, эта ночь еще не окончена. Игра, начавшаяся в саду, продолжится, возможно, в более тонких, более изощренных формах.
Я готов играть. Готов рисковать. Готов идти до конца, чтобы понять, куда нас приведет эта дорога.
— Ну что ж, раз уж все в прекрасном настроении, пора приступить к делу, — Джеймс оживленно трет ладонями. Неужели он не видит, что Эли готова перегрызть мне глотку, лишь бы не начинать этот «разговор»? О каком, черт возьми, настроении он вообще говорит?! — Предлагаю сначала дать детям спокойно закончить учебный год, — я замечаю, как Дэвис удивленно взглянула на меня в ответ на слова Джеймса. Я пожимаю плечами и вопросительно качаю головой, пытаясь выяснить, что она имела в виду. Она лишь фыркает и отворачивается, оставляя меня в полном недоумении. Отлично. Мне теперь учиться общаться взглядами или осваивать язык жестов?— Затем, ребята поженятся, и Элиен переедет к нам. Все расходы мы берем на себя, — Джеймс заканчивает свою тираду, и Эли резко встает, упираясь ладонями в стол.
— Ни за что в жизни! — выкрикивает она, не в силах больше сдерживать свои чувства. Подскочив из-за стола, она продолжает на повышенных тонах: — Шли бы вы куда подальше, Мистер Вуд, со своим сыночком. И знайте, я не устану вас обоих посылать, мне плевать на уважение моих родителей к вам. Я — не они.
Её пламенная речь лишает меня дара речи. Это действительно перебор. Стив что-то кричит про её манеры и этикет, но его слова летят ей в спину. Впрочем, я и сам не особо вслушиваюсь в перепалку взрослых. Чего они вообще ожидают? Что она покорно смирится с тем, что в восемнадцать лет, едва закончив школу, должна выйти замуж?
Честно говоря, меня это не особо волнует. Главное для меня – деньги и акции в бизнесе, которые я получу с этого брака. Но, глядя на Эли, я понимаю, что не могу оставаться равнодушным. Она страдает, и это видно невооружённым глазом. Что-то внутри меня желает помочь ей, и я надеюсь, что не совершу ошибку, встав на её сторону.
Я останавливаю Стива, чтобы он не шёл за ней и не усугублял ситуацию.
— Я всё улажу, — говорю я, стараясь сохранить спокойствие.
Найти Эли оказывается несложно. Я перехватываю её у двери комнаты, к счастью, она ещё не успевает войти.
— Эли, подожди, — окликаю я её, когда она уже почти скрывается за дверью.
Она резко оборачивается, её глаза горят гневом, но в них промелькивает и искра удивления. Я вижу, как она сдерживает слёзы, как дрожат её губы.
— Что тебе нужно? — её голос хриплый, но твёрдый. — Пришёл посмотреть, как меня ломают? Или, может, ты тоже хочешь получить свою долю от этого цирка?
— Что с тобой происходит? — спрашиваю я.
— Тебе какое дело? — она толкает меня в грудь, пытаясь прорваться. В её голосе звучит боль и отчаяние.
— Я просто хочу помочь. Твои выходки только усугубляют ситуацию, — как можно мягче говорю я. — Я вижу, как тебе больно, как ты мучаешься. Ты словно огородила себя колючей проволокой, чтобы защититься, но я не враг. Я не могу повлиять на решение родителей, но ты всегда можешь обратиться ко мне за помощью. В её взгляде мелькает что-то неуловимое: сомнение, надежда или, быть может, страх.— Ты ведь понимаешь, что это не моя воля?
— «Не моя воля»? А чья тогда? Твоих родителей? Моих? Мы оба оказались в этой ловушке, и ты это прекрасно знаешь! — отвечает она, сжимая кулаки.
— Я не хотел, чтобы так вышло, — стараюсь сохранить я спокойствие, с которым пришёл. — Я просто... я просто не знал, как это остановить.
— Остановить? — её смех звучит горько. — Ты мог хотя бы попытаться! Вместо этого ты просто принял всё как есть, будто это нормально! — она отступает, словно моё присутствие причиняет ей боль.
— Я не знал, что делать! — восклицаю я. — Я тоже не хочу этого брака, но мы не можем изменить прошлое. Давай попробуем найти общий язык, хотя бы ради нас!
— Ради нас? — повторяет она, и в ее голосе звучит презрение. — Ты не понимаешь, что я ненавижу все это? Ненавижу тебя за то, что ты просто смирился с судьбой, за то, что не боролся! — цедит она сквозь зубы, часто моргая, чтобы сдержать слезы горечи. — Я никогда не полюблю тебя, Итан Вуд. Можешь не таскаться сюда со своими несчастными вениками, — резко бросает Элиен, проскальзывая мимо меня и захлопывая дверь перед моим лицом с таким грохотом, что в ушах звенит.
— Ненормальная! — выкрикиваю я, сжимая челюсть.
Никогда прежде я не испытывал такого гнева, чтобы меня буквально трясло. Я горько жалею о попытке понять ее и найти общий язык. Эта сука не заслуживает ничего хорошего. Каждый мой шаг отдается гулким эхом, словно сотрясая стены. Резкий стук лакированных каблуков впивается в нервы. Родители, кажется, не замечают происходящего, продолжая обсуждать за столом наше возможное будущее родство. К черту все это. Ни за какие деньги я больше не подойду к ней.
— Итан! Где Эли? Куда ты собрался? Мы ведь не все обсудили! — в панике восклицает Джеймс. Одно лишь упоминание ее имени вызывает у меня отвращение.
— Сам женись на этой дуре! — гнев захлестывает меня, заглушая все вокруг. Внутри все кипит, хочется что-то разбить, закричать или хотя бы закурить. Нужно найти способ успокоиться.
Я выхожу на улицу, достаю из кармана пачку сигарет и зажигалку. Закуриваю, вдыхая никотин, словно он может смыть весь накопившийся негатив. Дым, вырывающийся из легких, уносит с собой тревоги и раздражение. Я часто оборачиваюсь, опасаясь, что кто-то может выйти за мной, но нам дают время прийти в себя.
Как можно заставить Элиен что-либо сделать против ее воли? Не представляю, какие истерики она устраивает своим родителям. На первый взгляд, она кажется такой беззащитной и милой, но за этой маской скрывается настоящая буря.
Я стою под холодным ночным небом, сигарета тлеет в пальцах, а в голове крутятся ее слова. «Ненавижу тебя за то, что ты просто смирился с судьбой, за то, что не боролся!» Эти слова режут глубже, чем я могу себе представить. Я действительно не боролся. Я принял это как неизбежность, как факт, который нельзя изменить. Но разве это так просто? Разве я не чувствую себя так же загнанным в угол, как и она?
Я вижу, как ее родители и Джеймс обсуждают наше будущее, словно речь идет о сделке, а не о жизнях двух людей. Они так уверены в своей власти, в своей способности решать за нас. И я, как послушный сын, должен просто подчиниться. Но Эли... она другая. В ней кипит ярость, которую я, видимо, не смог разглядеть за ее слезами и дрожащими губами. Она видит во мне не союзника, а предателя, того, кто предал себя и ее, отказавшись от борьбы.
«Ненормальная!» – это слово теперь кажется пустым. Она ненормальная, потому что не хочет играть по правилам, которые ей навязывают. Она ненормальная, потому что осмеливается сопротивляться. А я нормальный, потому что смирился.
— Эй! — неожиданный голос заставляет меня вздрогнуть. Я бросаю сигарету в сторону и поднимаю взгляд к окну второго этажа. Там, с ехидной улыбкой, стоит Эли, указывая на меня пальцем. — Не боишься, что папочка тебя поймает?
— Не так страшно, как перспектива жениться на такой истеричной суке, как ты, — отвечаю я, не отводя взгляда от ее лица.
— Хуже всего — выйти замуж за такого зазнавшегося придурка, — парирует она.
— Ты зачем вылезла? Обменяться любезностями? — слышится смешок, переходящий в заливистый смех, напоминающий приступ умирающей гиены. Да уж, она — воплощение изящества.
— Мне очень жаль, Итан. Мне жаль, что все так складывается.
Мне тоже жаль, но только ее. Наверняка у нее были другие планы: институт, друзья, парень, любимое хобби – вся прелесть подростковой жизни. Вместо этого ее заставляют выйти замуж и продолжить дело отца, в котором она явно ничего не смыслит и не желает разбираться. Я вспоминаю разговор родителей Эли с моим отцом. Они без стеснения обсуждают, что она может совершить ошибку, влюбившись в простого парня, не способного ее обеспечить и не имеющего серьезных планов. Поэтому они «позаботились» о ее «счастье», найдя идеального кандидата – меня. Джеймс, видя мои постоянные смены девушек, не был против. «Тебе нужно остепениться и повзрослеть», – твердит отец.
Проблема в том, что мы с Эли не просто не нравимся друг другу – мы ненавидим друг друга. Хотя я и не был против пополнить свою «коллекцию» дочерью такого уважаемого и влиятельного человека.
Расширяя бизнес, они забыли о главной причине этого брака – создании настоящей семьи. Побоявшись сказать об этом сразу, они теперь, как я понимаю, сталкиваются с последствиями.
Вот, что происходит сейчас: свадьба назначена на следующую осень, и я чувствую себя не женихом, а скорее исполнителем чужой воли. Эли, я уверен, испытывает то же самое, если не хуже. Её взгляд, когда она смотрит на меня, полон не просто неприязни, а какой-то глубокой, затаенной обиды. Она видит во мне не партнёра, а тюремщика, который лишил её свободы и будущего. И, честно говоря, я не могу её в этом винить. Ведь я сам чувствую себя загнанным в угол, вынужденным играть роль, которая мне совершенно чужда. Наши родители, довольные заключённой сделкой, уже начали планировать будущее, в котором я и Эли будем управлять их империей. Они не видят, что эта империя построена на фундаменте из лжи и несбывшихся надежд, и что её крах – лишь вопрос времени.
Мои собственные мечты, такие же туманные и неопределенные, как и у неё, отодвинуты на второй план. Я тоже хотел чего-то другого, чего-то своего, не обремененного чужими ожиданиями и корпоративными амбициями. Но, как и Эли, я оказался в ловушке, сплетенной из долга, семейных традиций и, как оказалось, из весьма прагматичных расчетов наших родителей. Они, эти мудрые, влиятельные люди, которые так уверенно распоряжались нашими жизнями, похоже, забыли, что настоящая семья не строится на договоренностях и выгодных союзах. Она рождается из любви, доверия и взаимного уважения – всего того, чего между мной и Эли нет и, боюсь, никогда не будет.
И теперь, когда мы оба понимаем, что нас ждет, остается только один вопрос: как долго мы сможем притворяться, что всё в порядке, прежде чем эта хрупкая конструкция рухнет под тяжестью нашей общей ненависти?