ГЛАВА 59. Навеянные грезы растворятся за тобой в пустоте
Она не помнила, как поднялась со стула и сразу же осела на пол. Cидя на плитке, Мария зажимала уши ладонями и, покачиваясь, смотрела в одну точку, пока стены зала давили на нее, зажимая с каждой из сторон. Cвет затухал и прояснялся вновь.
— Мари, — Лиам присел на корточки, чтобы быть примерно на одном уровне с ней, — мы должны попрощаться, — горестно прошептал он. — Ты пойдешь к Чикаго?
Не в силах поверить в происходящее, Суарес посмотрела сквозь его красные стеклянные глаза и медленно покачала головой. Прискорбно поджав губы, Лиам выпрямился, не став давить на нее.
Спрятав похолодевшие пальцы в рукавах свитера Чикаго, она собрала себя в кучу и, предприняв титанические усилия, поднялась по стенке. Скелет будто отказывался удерживать органы.
Мария не имела права оставаться с его близкими и делить боль вместе с ними. А уговорить себя пройти к нему... Нет, она просто напросто не могла. Ноги налились свинцом. Никому ничего не сказав, охотница поплелась к выходу из больницы, мечтая убраться как можно дальше отсюда. Стены плыли, сливаясь в месиво. Потерявшись в гвалте голосов и звуков, она врезалась в интерна, не заметив ее.
— Вы в порядке, мисс?
Проигнорировав девушку, Мари вырвалась из больницы. Подставила лицо теплому дождю, и после того, как капли скатились по разгоряченным щекам, бросилась в неизвестность. Разбрызгивая лужи и убегая от собственной тени куда глаза глядят, она бесцеремонно расталкивала людей руками, пропуская мимо ушей возмущение, перемешанное с руганью. Cерый мир погрузился в полутень и, исказившись, потерял очертания.
Его уход накрывал штормовыми волнами. Уносил вдаль и затягивал на дно, с которого ей было не всплыть. Захлебываясь, Суарес переставляла деревянные ноги так быстро, как только умела. Краем глаза она приметила своих компаньонов. Валль и Миллард были на хвосте. Удерживая расстояние, вампиры осторожно присматривали за ней.
Запрыгнув в свободное такси, Мария вскоре вернулась в Бронкс. Воспользовавшись лестницей вместо лифта, она пролетела мимо двери своей квартиры и, вынырнув на крышу, на которой еще утром ругалась с Чиком, забралась на ограждающий выступ восьмиэтажного дома.
Насквозь промокшая одежда прилипла к продрогшей коже. Грудь тяжело вздымалась под частым шумным дыханием. Сердце бешено стучало в горле в унисон заполнившему каждый сантиметр тела адреналину и переполнявшей ненависти к себе, миру, его законам. И к нему. Она любила Чикаго наcтолько сильно, насколько ненавидела. Дождь лупил по крыше, образуя лужи. В них отражалось хмурое небо. Некогда эффектный город казался блеклым, совершенно ненастоящим.
Балансируя на скользкой грани между жизнью и смертью, между памятью и забвением, Мари опустила взгляд на улицы. Ниже проносились автомобили. Прохожие спешили, укрываясь под зонтами от дождя, и не замечали, что прямо в эту минуту кто-то, угасая, стоял на краю. Покачнувшись на ветру, она едва удержала равновесие. И потом соскочила.
Отступив назад на несколько шагов, Суарес сломалась пополам и, обхватив руками живот, взвыла от невыносимой боли, раздиравшей внутренности когтями. Она никогда не закончится, не отпустит ее и будет вечно удерживать в своих клешнях.
Без конца льющиеся обжигающие слезы разъедали кожу. Расцарапав щеки, силясь избавиться от оставленных мокрых дорожек, девушка повалилась на промерзший бетон. Распластавшись в луже, она без единой мысли в голове глядела на беспросветное небо и заглатывала дерущий горло холодный влажный воздух. Соленый привкус слез смешался с сыростью, а ее тяжелые судорожные всхлипы было не отделить от шума дождя.
Провалившись в небытие, Мария уплывала все дальше. В теплую негу, в которой не существовало места для чувств. Здесь она и останется.
Картинка постепенно прорисовывалась, и вот охотница уже сидела на скамейке центрального парка в светлый погожий день. Кругом царил покой, цветущий сад благоухал. Оглянувшись на журчащий звук, Мари увидела, как лучи припекавшего солнца играючи преломлялись сквозь потоки падающего фонтана, ласково целуя ее в спину. Как красиво, словно хрусталь, переливалась разноцветными капельками вода, вызывая в ней умиротворение.
Вдруг боковое зрение Мари поймало мелькнувший силуэт. Она замерла, почувствовав тонкие нотки древесно-фруктового аромата и лишний вес на плече, на котором поудобнее устроилась пепельно-белая макушка. Когда два разных мира вновь сошлись, все встало на свои места.
Подперев щеку ладонью, Суарес уперлась локтем в колено и растянула уголки рта в тоскливой полуулыбке:
— Ты сказал, что будешь рядом, но ангел хранитель из тебя вышел так себе.
Чикаго промолчал. Сложив руки, он безмятежно усмехнулся.
— У тебя появляются ожоги, — забеспокоилась Мария, когда на его оголенной коже в зоне декольте проявились покраснения.
— Пустяк, давай немного посидим вот так. Cолнце сегодня прекрасно.
Солнце правда было чудесным, как и сам момент и все, что кружилось вокруг. Несмотря на страх за то, что Нильсен-Майерс мог в любой момент испариться, внутри Мари в одночасье воцарился покой.
— Чикаго?
— Да, чудовище?
— Я ненавижу слезные прощания, — голос Марии натянулся, как струна, прежде чем по нему прошла вибрация.
— Кто сказал, что я прощаюсь с тобой?
Грудь сдавило спазмом. И Чикаго, подобно дыму, начал рассеиваться на фоне голосов. Чем отчаяннее она хваталась за него, тем быстрее растворялась вместе с ним в пустоте.
Кто-то нежно поглаживал ее по волосам. Язык прилип к небу. Разлепив глаза, Мари обнаружила над собой воркующего Кессо. Уложив ее голову себе на колени, он продолжал ласково водить ладонью по голове. Справа от вампира над ней в смятении склонился взволнованный Лард. Его бронзовые кудри приобрели беспорядочно растрепанный вид, а губы дрожали.
Дождь превратился в морось. То, что ощущалось непередаваемо реалистичным, было навеяно сокровенными грезами. От нахлынувшей досады она разрыдалась, цепляясь за рубашку Валля.
— Тише, моя красота, тише. — Он прижал ее к груди, укачивая, как ребенка.
Присев возле нее, Миллард в знак поддержки прислонил к cпине Суарес ладонь.
***
Кис-кис поднял Марию с земли. Отдаленно охотница услышала, как Лард предложил спуститься с крыши по лестнице, что они и сделали. До того, как ее тело постепенно начало согреваться в подъезде, Мари не догадывалась, что замерзла.
На мысли опустилась гробовая тишина, окутавшая стенки разума, будто щит. Миллард постучал, предположительно в дверь ее квартиры. Раздавшийся, накаленный и обеспокоенный голос Альваро стер последние сомнения:
— Какого черта произошло?!
Суарес кожей ощутила, как аура между охотником и вампирами враждебно сгущалась. Пора подниматься, но ни одна мышца не поддавалась команде даже раскрыть глаза. Варо торопливо забрал ее из рук Кессо.
— Чикаго больше нет. — Всего три смиренных слова, выданных Валлем, оглушили так же, как впервые в зале ожидания. Марию переполняло желание исчезнуть во мгле, там, где ее никто не найдет.
В напряжение вклинилось ошеломленное тягостное молчание, неожиданно нарушенное недоверчивым и пренебрежительным тоном Итикавы, желающей поскорее отделаться от компании вампиров:
— Уходите. Мы возьмем ее на себя.
— Наверное, так будет лучше, — благосклонно отступил Кессо.
Захлопнув перед вампирами дверь, Альваро пронес ее по коридору.
— Мари... – он издал сочувствующий рванный вздох и опустил в ванную.
Мария приняла сидячее положение и прижалась щекой к колену. Перед зудящими глазами маячили мушки.
— Фернандес, перестань вздыхать мне на ухо и лучше принеси сухую одежду, — приказала Майя, вытолкав того за дверь: — Я прослежу, чтобы Суарес не утонула.
Опустившись на колени, капрал пару секунд оценивала ее вид. И если судить по оттенкам, меняющимся на физиономии Майи, он был плачевным.
— Тебе надо принять ванную.
Нет, все, что Мари было нужно, чтобы ее оставили в покое. Пожалуйста, кто-нибудь, скажите это вслух за нее.
— Если ты не разденешься сама, это сделаю я.
Было уже абсолютно все равно, что с ней будут делать. Проворчав что-то себе под нос, командирша стянула с Марии мокрый свитер и помогла раздеться.
— Вижу, вампир немало значил для тебя, — она запнулась, выбирая подходящие слова. — Я этого никогда не пойму, потому что знаю, кем он был, но...
Остатки вдребезги разбитого сердца загорелись огнем и покрылись ожогами памяти о Чикаго. Суарес озлобленно зыркнула на Итикаву из-под слипшихся ресниц и процедила охрипшим голосом:
— Ни черта ты о нем не знаешь. Поэтому замолчи.
Побледнев, капрал повернула кран. Хлынула теплая вода, напомнившая Мари о том, что она еще жива.
— Мне знакома твоя боль. — Итикава хватанула ее за руку. В радужках Майи застыла черная сталь, за которой она разглядела скорбь по Иэну. — Но на кону твоя жизнь, и тебе, как никому другому, нужно собраться.
— Я понимаю. — Выдернув руку, Мария апатично наклонила подбородок вниз, утыкаясь в колени и зарылась пальцами в волосы. Вода уже доходила по локти. — Не могла бы ты теперь отвалить от меня? Выйди за дверь.
— Я не оставлю тебя одну, — категорично отрезала она. — Не сейчас. — Опустившись на коврик, Майя прислонилась затылком к бортику ванной. — Слушай, терять кого-то ужасно. И если он был тебе дорог... — секунду Итикава колебалась. — Мария, я сожалею, что это случилось.
Прижав кулак к дрожащим губам, Мари зажмурилась, сдерживая заново накатывающую истерику. Поднявшись, Майя с силой надавила ей на плечи.
***
Не притронувшись к еде, оставленной Альваро, Cуарес прибилась к постели. После того, как Итикава ушла, он не отходил от нее ни на шаг. Вымотавшись, Варо задремал в кресле. Она так и не узнала, что Майя делала у нее дома, и не была уверена, что желала знать ответ.
В ушах повис мертвый звон подстреленных надежд и давящего навязчивого голоса, что раз за разом повторял: «Ты его убила». Обещанию Чикаго не винить себя, что бы ни случилось, не суждено было сбыться. Мария умоляла сознание отрубиться, чтобы ничего не чувствовать, но как только закрывала глаза, перед ней появлялся образ истекающего кровью Чика.
Чтобы окончательно свести себя с ума, она возвращалась ко сну, посетившему на крыше. Никак иначе Мари не могла объяснить то, что делала, хватаясь за те короткие мгновения отчетливого ощущения его присутствия.
«Кто сказал, что я прощаюсь с тобой?» — в ее разуме вновь прозвучал невозмутимый голос Чикаго, и стало совсем пусто. Вжимая пропитавшуюся слезами подушку в тело, она глушила беззвучный плач и разрастающуюся прожженную дыру в груди, грозившуюся стать размером с планету.