Бригада: Предубеждение

На улице мороз, самый настоящий, что и ожидаемо от первого месяца зимы.

Октябрь я, честно говоря, почти не помню.
Он вытек, как вода сквозь пальцы: серые утра, один и тот же маршрут до кабинета с кухни, один и тот же кофе из одной и той же кофеварки, одни и те же бумаги.

Ноябрь — тем более. Я смотрела на календарь на столике и удивлялась: вот здесь было «13 октября», а потом вдруг — «30 ноября».

Между ними — сплошная серая плёнка, и в ней, как редкие кадры из чужой жизни, — несколько картинок, которые я всё-таки вытащила на свет.

Работа — это лучшее лекарство от скуки.
Я повторяла это как мантру.

Когда ты занят, тебе некогда думать о том, что вокруг пусто.
Некогда замечать, что вечера одинаковые, что выходные ничем не отличаются от будней, что в доме слишком тихо.

Работа заполняла всё.
Она была моим расписанием, моим смыслом, моей защитой от вопросов, на которые я не хотела отвечать.

Но в начале ноября случился день рождения Оли.
Единственного человека, который звонил мне не по работе, в отличии от Белова и того же Пчёлкина, который, кстати говоря, так больше и не появлялся неожиданно, а правда для того, что банально спросить: –«Как ты там?».

Хотя, вру.
Витя тоже постоянно спрашивал, но это было больше для подкола и напомнить, что ему нужно быстрее что-то сделать по работе.

Пытается морозиться от меня, но ведь сам звонит.

А работу эту, привозили их люди: то Макс, как они все называют, то тот, который завозил тюльпаны.
Постоянно спрашивала –«Где Владимир?», а в ответ лишь –«С ним всё нормально».

Вспоминая картинку у офиса, от которой  меня мутит, не думаю, что там может и вправду быть "нормально", но меня устраивает этот ответ.
Больше, чем ничего.

День рождения бывшей Суриковой был единственным ярким пятном в этих нереально чёрно-белых днях.

Она категорически отказалась праздновать дома, как я уже упоминала, сказав: –«Надоел этот шум и готовка, хочу чего-то приличного».

В филармонии было красиво.
Позолота, люстры, запах старого дерева и пыли — всё то, что обожает моя творческая часть души.
Мы сидели на балконе, и Олька весь первый отдел сжимала мою руку — она всегда так делает, когда волнуется, даже если музыка спокойная.

Оказывается, я до невозможности скучала по таким мероприятиям.
По тому, как жмуришься на высоких нотах, как закусываешь губу, когда виолончель вступает в соло.

Думаю, когда я в последний раз чувствовала себя вот так — как человек?

Только если рядом с...

Поправляю шубу на плечах, возвращая мысли обратно:

После концерта мы пошли в ресторан.
Маленький, тёплый, с красными бархатными стульями.
Заказали вино. Потом вторую бутылку. Я не пила почти месяц, до этого просто не хотелось, но Оля смотрела на меня своими честными глазами, и я не сильно то сопротивлялась.

Почти напились.
Точнее, мы к этому уверенно шли, но Елизавета Андреевна совсем не разделяла наших с Беловыми взглядов.

А потом — крёстный.
Я не сразу заметила, что он отпустил контроль. Слишком привыкла к его правилам.

Я подумала: может, забыл? И даже позвонила сама, предупредив, что отправляюсь на днях в филармонию, а он ответил коротко: –«Принцесса, я тебя понял. Не могу вечно держать тебя на поводке, это невозможно. Просто будь осторожна».

И повесил трубку.

Я стояла посреди кухни с телефоном в руке и не знала, что делать.
Это было, как если бы тебе всю жизнь показывали на дверь, а потом вдруг открыли её и сказали: –«Иди».
И ты стоишь на пороге и боишься сделать шаг, потому что вдруг за дверью пропасть?
А вдруг там просто жизнь, которую ты разучилась жить?

Первое время я не выходила. Просто никак не могла заставить себя, хотя так рвалась выйти.
Я смотрела в окно на двор, где гуляли осенние листья, и чувствовала, как сердце колотится от одной мысли о том, чтобы выйти туда.

Бред, да?
Третий десяток начинается, а я боюсь выйти из дома без разрешения.

Даже про Плехановых ни словом не обмолвился до сих пор.

Словно этого ужина просто не было.
Словно мы его просто забыли и живём дальше.

И это странно и, местами, жутко, совсем не похоже на крёстного.

Как затишье перед бурей.

Поправляю чёрный подол платья, размышляя о том, не слишком ли я вырядилась на день рождения чужого мужа, но думала я совершенно не об этом, когда выбирала наряд.

Ещё дома я стояла перед зеркалом в прихожей, поправляя его, и поймала себя на том, что смотрю не на себя, а сквозь себя.

Его глаза, пшеничные волосы.

Я вспомнила их внезапно, без всякой причины — просто пальцы замерли на ткани, и в голове всплыло его лицо, будто я видела его вчера, а не почти полтора месяца назад.
И вместе с лицом пришло другое воспоминание: как я в комнате, копошась в гардеробе, наткнулась на длинноеплатья — запоминающее, интересное, с открытыми плечами — и поймала себя на мысли, что хочу надеть его при нём.

Просто чтобы посмотреть, как он отреагирует.

Тогда я сама себе показалась глупой: он видел меня в подобном платье, когда меня неожиданно привезли в офис после дня рождения крёстного, но то было совсем другое.

То было холодное, торжественное, почти чужое.
И, между нами, тогда ещё ничего не было.

А теперь я сижу в этом платье, еду на день рождения чужого мужа, и понимаю, что выбирала его не для этого вечера.

Я выбирала его для того, кого не видела с октября.

Для того, кто общался со мной через своих людей и короткие разговоры по телефону, но сам не появлялся.
Для того дурака, которым я, кажется, слишком увлеклась.

Вспоминаю, как я тогда, в филармонии, сжимала руку Оли и думала о нём — о том, как он сидел бы рядом, как бы смотрел на сцену, как бы молчал в антракте...

И мне становилось тепло от этих мыслей, хотя вокруг была зима и мороз за окном.

Машина плавно остановилась у большого ресторана за городом — двухэтажного, с колоннами и широкой парковкой, забитой так, что глазу не за что зацепиться: Мерседесы, БМВ, пара Лексусов и даже один длинный чёрный лимузин, от чего я даже сморщилась.

Мороз стоял настоящий, будто январский, когда воздух звенит и щиплет щёки, а изо рта вырываются густые клубы пара.

Я поправила шубу на плечах, взяла с заднего сиденья массивный подарочный пакет с золотым тиснением и вышла, прощаясь с Олегом.

Каблуки противно скользнули по подмёрзшему асфальту, и я на секунду замерла, вцепившись в пакет.

–Cazzo. – выплёвываю на итальянском ругательство, тупо стоя и пялясь на носы туфель.

Этот момент я уж точно не продумала...

–Как знал, что тебя с порога встречу.

Поднимаю взгляд и ловлю недовольное лицо Вельмисова, словно ангела хранителя, посланного мне.

–Ма-арк! – почти пищу и подаюсь вперёд, хватаясь за его плечо.

Крепко обнимаю, точнее больше держусь, чтоб не упасть, в приветствии осознавая, что до невозможности соскучилась.
Целую в щёку почти по-итальянски, как брата или самого близкого друга, а он мерится с моими причудами, как это часто бывало.

Он терпеть не может излишнюю тактильность, и я это прекрасно знаю, специально подначивая, но научился сдерживать эмоции за время нашего общения.

Мужские руки расцепляют мои, изображая наигранную неприязнь и подовая своё плечо, чтоб я ухватилась.

–Помаду оставишь. – зло бросает и трёт щеку.

–А мы разве не семья, Макар? – сладко хлопаю глазами и делаю первые уверенные шаги.

–Уже пора закончить. – уверенно ведёт меня с парковки – Тем более, я бы с тобой не ужился.

Вижу, как пытается скрыть лёгкую улыбку.

–А зря. Я отличный сожитель.

–Поверю на слово. – бросает и поднимает руку с часами.

Мимо нас пролетают толпы людей, которые уже выстраиваются в маленькую очередь, чтоб пройти ко входу на небольшое крыльцо.

–Я думала, что ты уже в Европе, разве не собирался? – вспоминаю наш недельный разговор по телефону, когда я звонила на счёт поставок.

–Уже собрался. Через пять часов самолёт, так что не сильно долго буду тебя терпеть. – бурчит он по-доброму.

Немного хмурю лицо в непонимании.

–Чего тогда не отдыхаешь перед перелётами?

–Потому что тут будут люди, с которыми мне нужно переговорить в неформальной обстановке. К тому же, меня пригласили. – спокойно пояснил, и его взгляд скользнул к тяжелому пакету в моей руке.

По обыкновению, он забрал его, чтобы мне было легче идти.
Его пальцы уверенно сомкнулись на ручках, приняв вес.

Я кивнула, не спрашивая подробностей.

С Марком так всегда: деловые переговоры часто выглядели как случайные встречи в кулуарах.

Мы медленно двинулись к хвосту небольшой очереди, которая постепенно втягивалась в освещенный портал входа.
Оттуда лился теплый свет и доносился приглушенный гул голосов.

–Спасибо. – тихо сказала я, имея в виду и пакет, и его внезапное появление на скользком асфальте.

Он лишь мотнул головой, уже всматриваясь в лица людей у крыльца, будто мысленно отмечая кого-то.
Его собранность была почти осязаемой, как и морозный воздух.

Подойдя к двери, мы задержались на мгновение.
Швейцар в ливрее, узнав Марка, почти незаметно кивнул и распахнул дверь шире, пропуская нас вперед очереди.
Вельмисов слегка коснулся моей спины, направляя внутрь, и я шагнула в шумное тёпло, наполненное ароматами дорогой еды и духов.

–Значит, через пять часов? – уточнила я уже в вестибюле, снимая шубу.

Он поправил манжеты пиджака, его взгляд стал отстраненным, будто он уже наполовину был здесь, а наполовину в дороге.

–Ровно через пять. Так что постарайся не устраивать здесь дебош, когда я свалю. – его голос прозвучал сухо, но в уголках глаз заплясали знакомые морщинки.

–Когда такое было? – почти возражаю и вновь беру подставленный локоть, чтоб он помог мне подняться по лестнице.

–Не первый день тебя знаю. – просто отвечает.

Хмыкаю и театрально перекидываю волосы с плеча на спину.
Приму, как комплимент.

Но всё же улыбаясь в ответ, понимая, что эта встреча, несмотря на всю её светскую лёгкость, для него — всего ещё один пункт в плотном рабочем графике.

Мы поднимаемся по широкой лестнице, и я уже слышу разноголосый гул, доносящийся из банкетного зала на втором этаже.
И как нельзя назло, именно в тот момент, когда я поправляю чёрный подол платья на ступеньке, из двери на площадке выходит Пчёлкин.

Он остановился, чтобы пропустить даму, на заднице которой задержался слишком долго, а потом, конечно же, его взгляд скользнул по нам.

По Марку, чьё предплечье я держу и которому прижимаюсь, и по мне в его компании.

И вдруг мне, совершенно нелепо и некстати, становится стыдно.
Будто нас поймали на чём-то постыдном.

Хотя я же сама помню: мы с Вельмисовым — это просто удобный социальный маскарад, договорённость между знакомыми, чтобы иногда ходить на светские мероприятия не в одиночестве.
А сегодня вообще совершенно случайно встретились внизу, совершенно случайно зашли вместе и, как нарочно, совершенно случайно стоим тут, где я прижимаюсь к его локтю и он держит мой пакет.

Но под этим оценивающим, чуть удивлённым взглядом Вити наша "договорённость" внезапно кажется дешёвой и фальшивой.

Я вижу, как его глаза, те самые, что я только что вспоминала, останавливаются на мне.
В них мелькает что-то неуловимое: может, вопрос, а может, холодок.
Но буквально считанное мгновение они приобретают что-то другое — привычное, ровное, ничего не выражающее выражение с улыбкой на губах.

–Вот так встреча! – его руки в чёрном, под стать рубашке, костюме разлетаются в стороны, изображая почти искреннюю радость.

Пчёлкин протягивает руку Вельмисову, и тот пожимает её коротко, по-мужски, с лёгким наклоном головы.

Я невольно пялюсь на их взгляды друг на друга: Марка, смотрящего со спокойным, практически нейтральным лицом, и Пчёлкина, который слишком широко улыбается, словно встретил давнего друга.

–Здравствуй, Виктор. – голос Марка был ровным, почти сухим, без лишней теплоты, но и без холода.

Я так и не отпустила его локоть, и я чувствовала, как он слегка толкает меня, будто предупреждая: давай уже, отмирай.

Пчёлкин перевёл взгляд на меня, и эта его широкая улыбка никуда не делась, но глаза оставались настороженными.

Он словно сканировал нас за секунду: как близко я стою, как держусь за руку Вельмисова, как выгляжу при этом.

Всё это — пища для его любопытства, и я это знала.

–Витя. – отвечаю, стараясь держать голос ровным, хотя внутри всё сжимается от этого его взгляда, будто он видит меня насквозь.

Я отпускаю локоть Марка, но только для того, чтобы поправить платье, а не потому, что хочу отстраниться.
Вельмисов, почувствовав мою заминку, делает шаг вперёд, создавая небольшое пространство между мной и Пчёлкиным, и этот жест почти незаметен, но я его чувствую.

–А ты всё также же: появляешься, когда не ждали.

Пчёлкин усмехается, но улыбка его не достигает глаз.
Он переводит взгляд с меня на Марка и обратно, и я вижу, как он что-то для себя отмечает, будто складывает кусочки пазла.

Хочется спросить его, где пропадал все эти недели, почему звонил, а не появлялся также неожиданно, как и пропадал.
Но я молчу, потому что не хочу показывать, что это вообще имело для меня значение.

Пусть думает, что мне всё равно.

–Ты уже видел этого...как там...? – он возвращается к Марку, на что тот оживает интересом.

–Васильева? – будто просыпается Вельмисов.

–Во! – почти щёлкает пальцами – Постоянно забываю фамилию. Спрашивал, пришёл ты или нет.

Марк сдержанно кивнул, поправляя запонку на манжете — этот жест я знала за ним давно: он означал, что разговор переходит в деловую плоскость, и теперь каждое слово будет взвешено.

–Передай, если встретишь раньше, что я подойду после того, как провожу Катю за столик. У нас с ним есть пара вопросов, которые лучше обсудить без лишних ушей. – голос его звучал ровно, но в нём проступила та стальная нотка, которая появлялась только в переговорах.

Пчёлкин задержал на мне взгляд на секунду дольше, чем позволял этикет, и я почувствовала, как по спине пробегает холодок — не от мороза, а от этого его изучающего взгляда, будто он пытался разгадать во мне какую-то загадку, известную только ему.

Я перевела взгляд на Марка, поймав его вопросительный — он смотрел на меня с лёгким прищуром, чуть склонив голову, и я поняла: он спрашивает, могу ли я остаться с Витей одна.
Это длилось не дольше удара сердца, но я успела прочитать в его глазах больше, чем он сказал вслух: –«Если хочешь, я останусь».
И от этого молчаливого предложения мне стало вдруг тепло, почти уютно, несмотря на весь холод этого вечера.

Я улыбнулась ему краешком губ и чуть заметно покачала головой, давая понять, что справлюсь сама.

–Иди, Макар. Не переживай за меня. – мой голос прозвучал увереннее, чем я себя чувствовала.

Я протянула руку к пакету, который он всё ещё держал, и он передал мне его с лёгким поклоном, который выглядел почти шутливым, но в глазах его я увидела что-то серьёзное, почти отеческое: –«Если что — кричи».
Я кивнула ему, принимая эту молчаливую заботу, и Марк, коротко кивнув Пчёлкину, развернулся и направился в глубь зала, скрываясь из поля зрения.

Я осталась с Витей вдвоём на лестничной площадке, и гул голосов из банкетного зала вдруг показался мне далёким, как будто кто-то убавил громкость на невидимом пульте.

Тишина между нами зазвенела, как натянутая струна, и я поняла, что должна первой разорвать её, иначе этот вечер превратится в пытку.

Пчёлкин смотрел на меня с тем же выражением, что и минуту назад, но теперь, без Марка между нами, его взгляд казался более открытым, почти изучающим — он уже не сканировал социальную дистанцию, а рассматривал меня саму, и от этого его внимания мне становилось и неловко, и почему-то приятно.

–Ты ведь сейчас наугад ткнул? – прищурилась, будто снимая с него маску – Чтоб он ушёл?

–Не понимаю, о чём ты. – быстро пожал плечами, но я заметила, как дёрнулся его кадык.

–Ну конечно, не понимаешь. – я позволила себе лёгкую улыбку, расслабила плечи, чувствуя, как уходит напряжение из спины.

Он смотрел на меня с непроницаемым лицом, и я уже готова была признать своё поражение, но вдруг уголок его губ дрогнул — едва заметно, почти неуловимо, как трещинка на льду, из-под которой пробивается свет.

–Ну разве я мог лишиться возможности лично зайти в зал с такой красавицей? – он слегка наклонил голову, пряча лукавую искру в глазах.

–Я так и знала, Пчёлкин! – не выдержав, я всё-таки рассмеялась, толи нервно, толи искренне, и ткнула его пальцем в плечо.

–Да брооось. – он перехватил мою руку и мягко сжал её – Ты вправду прекрасно выглядишь, что поделать? – он театрально выдохнул, шевеля бровями – Только вот он, честно, совершенно портит картину...

–Витя.

Отдёргиваю ладонь, но не слишком поспешно.

–Что? Не могу сказать правду? – хмыкает, опуская глаза на мою ладонь, которую момент назад сжимал.

Верчу головой, пряча улыбку вниз.

Какой же он...
До невозможности дурак, инфантилен, необдуман и бестактен.

В общем, какой же Пчёлкин — Пчёлкин.

–Вот ты мне скажи, что ты в нём нашла?

–В каком смысле?

Поднимаю голову обратно, почувствов, как брови сами ползут вверх, а щёки начинают гореть.

–В конкретном. Что в нём такого? – он шагнул ближе, и между нами осталось всего полшага, будто готовясь услышать самый большой секрет в жизни.

–Не понимаю, почему ты вдруг решил...

–Это всего лишь вопрос, Голубоглазая. – наклонился чуть ниже, и его голос стал мягче, почти шёпотом – Как задаёт вопрос...друг своему другу. Может, он трахается классно, не знаю.

Вздрагиваю от этой грубой прямоты, но заставила себя не отводить взгляд.

–Мы вправду будем обсуждать это здесь и сейчас? – выдыхаю, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

–А что в этом такого? – он улыбнулся, но улыбка не коснулась глаз, и в них осталась лишь тень настойчивости.

Жевательные зубы сжимаются сильно, помогая резким словам не вырваться из горла, хотя они были совершенно бы кстати в его адрес.

–Ладно, скажу так. – собираюсь с духом, проводя рукой по волосам, одновременно думая, как сказать, чтоб он нас не раскусил – Он хороший человек. – почти заверяю, как закон из кодекса – И считаю этого достаточным.

–Серьёзно? – его брови насмешливо приподнялись, а в голосе проскользнул скепсис.

–Ты хотел узнать, что я в нём нашла, вот и отвечаю. – скрещиваю руки на груди, но тут же расслабила их, вспомнив, что это выдаёт защиту – Какие ещё вопросы, Витя?

Пчёлкин усмехнулся, и эта усмешка была уже не той дежурно-широкой, что предназначалась Марку, а чем-то более личным, почти тёплым.

Чувствую, как кровь приливает к щекам, и я была благодарна приглушённому свету лестничной площадки, что он не видит этого румянца.

В его глазах мелькнуло что-то озорное, почти мальчишеское, и я поняла, что этот вечер может закончиться совсем не так, как я планировала, когда выбирала это чёрное платье и золотой пакет с подарком.

–Ты в этом же ходила в филармонию? – он вдруг перевёл взгляд на моё платье, и его голос смягчился до мечтательности – Так и вижу бедолагу за какой-нибудь скрипкой, который все ноты перепутал, глядя на тебя.

Его слова будто прошили воздух, между нами, и я почувствовала, как от этого комплимента у меня теплеет под рёбрами.
Я не могла сдержать смешок, хотя знала, что это ему только на руку.

Он всегда умел разряжать обстановку какой-то нелепой, но трогательной фразой, от которой таяла любая натянутость.

–Нет, дурак, в филармонию я ходила в другом. А это платье... – я запнулась, не желая признаваться, что надела его сегодня с мыслью, будто он может быть где-то рядом – Это платье для другого вечера.

–Жаль. – он выдохнул с преувеличенной скорбью.

Хотела ответить что-то колкое, что-то такое, что сможет воткнуть новую занозу под его кожу, но вместо этого услышала собственный смех — лёгкий, почти неузнаваемый.
Он прозвучал так неожиданно, что я сама удивилась.

–Ты совершенно невыносим. – сказала я, и в моих словах не было ни капли злости.

Он не ответил.
Просто смотрел на меня с этой своей странной, почти застенчивой улыбкой, которая внезапно сделала его моложе.
Взгляд скользнул по моему лицу, остановился на губах, потом снова поднялся к глазам.

Гул из зала наконец прорвался сквозь нашу тишину, напоминая, что мы здесь не одни.

–Давай уже, веди меня в зал. – я улыбнулась, делая шаг в сторону двери – А то подарок так и не подарю.

Витя, словно ожидав команду, сразу подарил мне локоть, и я, после секундной паузы, приняла это предложение.
Его рука под моими пальцами была твёрдой и тёплой, и этот простой жест возвращал нас куда-то назад, в те дни, когда подобные прикосновения не требовали внутренних дебатов.

Мы шагнули к распахнутым дверям зала, и гул голосов, смеха и звона бокалов обрушился на нас настоящей волной.
Он слегка прижал мою руку к своему боку, будто защищая от толкотни, хотя вокруг ещё никого не было.
А потом он наклонился ко мне так близко, что его губы почти коснулись моей щеки, и его шёпот пробился сквозь общий гомон:

–И всё-таки скажи... Он заставляет тебя смеяться так же, как я?

Вопрос повис в воздухе, между нами, прячась в музыке и праздничном шуме.

Я не ответила.
Я просто сжала его локоть чуть сильнее и шагнула с ним в свет, где нас уже ждали десятки чужих глаз и где нашему разговору очень скоро предстояло прерваться.

Но в тот миг, пока мы шли между столиков к имениннику, мне казалось, что всё вокруг замедлилось, и я снова чувствовала ту самую опасную, сладкую слабость в коленях, которая начиналась в последнее время, когда он был рядом слишком долго.

Мы подошли к Саше, который стоял в компании Оли и ещё пары гостей, которые быстро ушли, и Витя, не выпуская моего локтя, бросил с улыбкой:

–Смотрите, кого я нашёл! Отшивалась внизу, ну я и привёл.

Я почувствовала, как жар ударил в щёки, но заставила себя улыбнуться и легко высвободить руку.

–Это кто и где ещё отшивался? – ответила, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё кипело от его бестактности.

Белов рассмеялся, обнимая меня за плечи, и я переключила всё внимание на него, протягивая золотой пакет.

–С днём рождения, Саша. Это тебе. – я кивнула в сторону Оли, которая стояла рядом с бокалом и смотрела на меня с тёплой улыбкой – Оля лично помогала с выбором, так что не смей говорить, что я не старалась.

Он заглянул в пакет, присвистнул и тут же полез обниматься, а после, пользуясь моментом, я перевела взгляд на Олю.

Она была прекрасна в этом красном тёмном бархатном платье, которое обнимало её фигуру так, словно было сшито по ней.

Я подошла ближе, взяла её за руку и, наклонившись, поцеловала в щёку — дольше и теплее, чем только что её мужа, не сдержав порыва.

–Ты выглядишь потрясающе, – говорю тихо, чтобы слышала только она – Это платье просто создано для тебя.

Оля смущённо улыбнулась, и в её глазах я увидела ту самую благодарность, которую мы не всегда умеем выражать словами.

Мы стояли так пару секунд, и я чувствовала, как Витя смотрит на нас со стороны, но в этот момент мне было всё равно.
Я была здесь, с ней, и это было важнее любых его вопросов и намёков.

Пчёлкин, почувствовав, что его представление закончено, растворился в толпе гостей, а я осталась рядом с Беловой, вдыхая её запах — лёгкий, цветочный, знакомый до боли.

И когда она взяла меня под руку и повела к столу, я поймала себя на мысли, что этот вечер, который я так боялась, начинает становиться чем-то другим.
Чем-то, что я не готова была назвать, но от чего внутри разливалось тепло, заглушающее голос Вити, всё ещё звучащий в моей голове.

Пока Оля вела меня слишком быстро, словно что-то хотя узнать, я успела поздороваться с другими "коллегами" —Холмогоровым в компании какой-то дамы и семьёй Филатовых, уронив комплимент Тамаре.

Бывшая Сурикова сажает меня рядом, по правую руку от себя и кидает многозначительный взгляд, приподнимая брови, без доли сомнения намекая на очевидное.

Рыжая макушка, в идеальной причёске, едва заметно кивает в сторону дальнего конца стола, где Пчёлкин уже успел устроиться рядом с какой-то шумной компанией и что-то оживлённо рассказывал, размахивая руками.

Прикусываю губу от досады и опускаю глаза в тарелку, делая вид, что изучаю приборы.

Я ответила ей таким же взглядом, чуть склонив голову к плечу и едва заметно поведя бровями — «мол, что я могла поделать, если он тоже тут».

Оля прикрыла глаза на долю секунды, что означало «я в шоке, что вы вообще общаетесь», а я накрыла губы ладонью, слегка покачивая головой, говоря: «всё не так просто».

Она взяла со стола бокал с шампанским, протянула мне, и я заметила, как её пальцы чуть дрогнули, когда наши руки соприкоснулись.

Этот немой диалог был нашим старым языком, который мы отточили за годы дружбы: движение бровей, наклон головы, лёгкое касание — и всё понятно без слов.

Она сделала глоток и поставила бокал на стол, а затем, не глядя на меня, взяла салфетку и промокнула губы, но я видела, как уголок её рта подрагивает.

Наклоняюсь к ней, делая вид, что поправляю скатерть, и прошептала, почти не шевеля губами: –Я ведь говорила, что он будет молчать на счёт...ты поняла.

Оля ответила мне таким же шёпотом, не поворачивая головы: –Не знаю. Ещё не вечер.

Тихо фыркаю, и мы обе уставились в свои тарелки, делая вид, что очень заинтересованы в нарезке сыров и оливках.

Со стороны это выглядело, наверное, странно: две женщины сидят рядом, молчат и смотрят в еду с одинаковым выражением лиц, будто решают какую-то сложную головоломку.

Я кивнула в сторону Белова, который уже о чём-то оживлённо говорил с Филатовым, и приподняла одну бровь, незаметно пробегая пальцами у зоны декольте — «ему понравился ночной подарок?».

Белова чуть заметно смутилась, скорее вспоминая пикантные подробности её нового комплекта белья, что мы обсуждали на днях, опуская ресницы, что значило «всё было и подробностей не будет».

Пожимаю плечами и слегка мычу под нос, давая понять, что я её поняла и она ответила лёгкой усмешкой, уголком губ, и мечтательными глазами будто говоря: «да-да, ты правильно поняла».

Мы обе знали, о чём молчим, и это было почти смешно.

Она вдруг пододвинула ко мне тарелку с закусками и, не глядя, указала глазами на одну из них — «попробуй, это вкусно».

Я взяла маленький тарталет и, прожевав, кивнула с нарочито серьёзным лицом, как бы одобряя её вкус.

Оля тихо рассмеялась, прикрыв рот ладонью, и я следом за ней, чувствуя, как в груди разрастается тёплое, почти детское веселье.

Мы были как две девочки на задней парте, которые переписываются записками, только вместо бумаги у нас были глаза и руки.

Космос Холмогоров сидел напротив, через несколько стульев от нас, и я краем глаза видела, как он то и дело поглядывает в нашу сторону.
Он разговаривал с дамой, но его взгляд то и дело возвращался к нам, и я чувствовала, как мужское лицо приобретает глупое выражение.

Я попыталась не обращать на это внимания, но Оля, заметив его взгляд, едва толкнула меня локтём под столом, и я подняла глаза.

Холмогоров смотрел на нас с таким выражением, будто первый раз видет, то и дело метая глазами с лица на лицо и я поняла, что мы попались.

Он откинулся на спинку стула медленно, раскрыл ладони на столе и произнёс, не повышая голоса, но так, что его слова прозвучали отчётливо:

–Это вы так типо общаетесь или чё?

Я замерла, чувствуя, как жар заливает щёки, а Оля рядом со мной судорожно втянула воздух.

Мы переглянулись — и в этот момент что-то прорвало плотину.
Мы обе прыснули одновременно.

Я закрыла рот ладонью, но смех прорывался сквозь пальцы, а Оля уткнулась в моё плечо, сотрясаясь от беззвучного хохота, и я чувствовала, как её плечи трясутся под бархатом платья.

Холмогоров смотрел на нас с недоумением и пустым, не в обиду ему, тупым выражением в глазах:

–Ну вы даёте...

После отвернулся к своей даме, которая его отвлекла вопросом, а я, всё ещё смеясь, вытерла слёзы, выступившие в уголках глаз, и посмотрела на Белову.
Она выпрямилась, поправила волосы, стараясь придать лицу серьёзное выражение, но её глаза всё ещё блестели.

Я наклонилась к ней и прошептала, уже не скрываясь:

–Ну что, будем считать, что нас раскусили?

Оля посмотрела на меня, и в её взгляде было что-то такое, что у меня сжалось сердце.

–Пусть. – ответила она тихо – Зато теперь он знает, что мы умеем разговаривать без слов и будет побаиваться.

Я кивнула, и мы обе повернулись к своим тарелкам, но ни одна из нас не стала есть.
Мы просто сидели рядом, чувствуя тепло друг друга, и я поймала себя на мысли, что в этот момент мне не нужно ничего говорить.
Достаточно того, что она рядом, что она понимает меня с полуслова — или даже без слов вовсе.

И когда я подняла глаза на Холмогорова, который снова покосился в нашу сторону, я улыбнулась ему открыто, без тени смущения, давая понять: да, мы такие.

Он первый прерывает наш зрительный контакт, перенося свой за мою спину, на Вельмисова, который падает на место рядом, словно его выжали по максимуму и хватает мой бокал, осушивая полностью.

–Поговорил? – обращаюсь к нему, но плечом чувствую взгляд Беловой, который тут же давит.

–Это было сложно, но да. – подливает в мой и уже свой новую порцию алкоголя.

Смотрю на него понимая, что по нему будто танк проехался — глаза тёмные, брови сведены к переносице, волосы вылезли из укладки, которую он вечно поддерживает гелем.

Беру свой бокал, поднося к нему ближе и ловлю его стук стекла об него, отпивая легко, пока он снова опрокидывает алкоголь до дна.

Задерживаю фужер у губ и делаю медленный выдох, и также, абсолютно понимая, что сейчас будет, поворачиваю голову налево, когда этот пытливый взгляд уже невозможно выдержать.

Зелёные глаза с невероятным размером выпячиваются на меня, быстро смотря за меня, на Макара, и снова возвращаются, говоря: «это он?!».

Зажмуриваю глаза, буквально на секунду, и открываю, аккуратно, совершенно незаметно опуская подбородок в подтверждении: «да, это он. Макар».

Белова судорожно, будто она сейчас не выдержит, выпрямляет плечи, но глаза всё такие же, и не гнувшимися плечами отворачивает к мужу, пытаясь сдержать улыбку.

И, конечно, у неё это не получается.

Оля прыскается от смеха слишком громко и резко, потому я снова хватаюсь за бокал, прячась в нём и стукая её коленкой под столом, когда она отнекивается от Саши, будто вспомнила что-то дурацкое.

Хорошо хоть Вельмисов давится алкоголем, размышляя о своих делах.

Вечер потёк незаметно — как вода сквозь пальцы, невесомо и необратимо.

Я поймала себя на том, что уже не слежу за временем, не считаю, сколько бокалов опустело на нашем краю стола, и не замечаю, как Оля касается моего запястья, когда хочет привлечь внимание к очередной шутке или забавному гостю.

Её смех лёгкий, рассыпчатый, как бисер, растворялся в общем гуле, не оставляя следа.

За соседним столом кто-то громко рассмеялся, и шум вечера снова накрыл нас привычной тёплой волной.

Я скользнула взглядом по залу: Холмогоров оживлённо спорил с Филатовым о чём-то, размахивая руками, словно дирижируя невидимым оркестром, а Витя стоял у окна с каким-то мужчиной и его спутницей, и его профиль в полумраке казался чужим и далёким.
Будто вырезанный из чужой памяти.

Я задержала на нём взгляд на секунду, но не почувствовала ничего, кроме лёгкого сожаления.
Того самого, тихого, как осенний ветер, что когда-то позволила ему занять в моей жизни больше места, чем он заслуживал.
Больше, чем он мог заполнить.

Хорошо, что Белов поднялся, приглашая гостей к тосту, и все задвигались, зашелестели, поднимая бокалы.

Я тоже взяла свой, отвлекаясь и пытаясь игнорировать белокурую макушку, что опускается на стул возле Космоса.

Саша говорил что-то о дружбе, о годах, о том, как ценит каждого в этом зале, и его голос — ровный, уверенный, — обволакивал меня, и я расслаблялась, не обращая внимания на остальное вокруг.



***


Пододвигаю к себе тарелку с каким-то салатом, хотя есть не хотел.
За столом гудели голоса, звенели бокалы, кто-то снова начал тост, но я не слушал.
Я смотрел в другой конец стола, туда, где сидели Вельмисов и Немцова, матерясь на себя за тот день, когда их познакомил.

Они не разговаривали друг с другом, но я заметил, как он положил ладонь на скатерть рядом с её рукой.
Не касаясь, но так, будто это было важно — просто держать ладонь рядом.

Катя поправила волосы, улыбнулась кому-то через стол, и я поймал себя на том, что дыхание сбилось.

Перевожу взгляд на салфетку, оказывается, я сжимаю её слишком сильно.

Знал бы, что он тоже будет здесь — приехал бы за ней лично и усадил рядом.
Но, вместо этого, я тупо сидел, смотрел в другой конец стола и не мог оторвать взгляд от глаз, которые слушали своего спутника с той самой полуулыбкой, что я выучил наизусть.

Вокруг было шумно.
Кто-то кричал тосты, кто-то разливал коньяк, Космос рассказывал очередную историю про стройку, и все смеялись.

Я не слышал никого.
Слышал только, как стучит пульс, когда Катя поправила волосы, обернулась и на мгновение встретилась со мной взглядом, а потом...

Отвернулась, будто меня здесь не было.

Фил тоже сидел рядом и говорил что-то про новых пацанов, про то, что они делают хорошие успехи в нашем деле.

Я кивал через слово, не понимая, о чём он.

Он заметил мои пальцы, побелевшие от того, как сильно я сжимал бокал, и сказал, что я смотрю на неё так, будто она — последняя бутылка воды в пустыне.

Кидаю многозначительный взгляд, говоря — «ничего такого, что может волновать», а он лишь похлопал по моему плечу и ушёл с места рядом, к жене.

Валера уже не первый раз намекает мне, что у меня нездоровый интерес к Немцовой.
Даже подловил, сказав, что необязательно каждый раз ездить к ней лично, чтоб просто передать обычные документы и я, словно вынырнув из воды, понял, как глупо выгляжу со стороны.

Как щенок малолетний.

Марк этот был высокий, ухоженный, в дорогом пиджаке.
Он что-то рассказывал ей, а она смеялась, запрокидывая голову.
Смеялась так громко и искренне, что пришлось вытирать влажность в глазах.

Я знал этот смех.
Слышал его много раз в офисе, у себя в машине, в парке у Котельников, у церкви на крестинах, и в те редкие моменты, когда мы оба переставали притворяться, что между нами только работа.

Пытался забыть его.
Встречался с другими женщинами — красивыми, умными, разными. С ними было легко, потому что с ними ничего не значило. Они смеялись, делили со мной постель, уходили, когда я просил, и не ждали большего.

Но когда оставался один, перед глазами снова возникала она.
Её глаза — голубые, почти прозрачные, с серым ободком вокруг радужки.

И вот теперь она сидела почти напротив и даже не смотрела на меня ими.

Космос ткнул меня локтем в бок, вернув к реальности, поднося рюмку.
Быстро чокаюсь, осушая её вмиг.

Вельмисов в этот момент наклонился к Кате, чтобы сказать что-то на ухо.
Я видел, как её плечо слегка напряглось, а после он обхватил его своей ладонью, но лицо её осталось спокойным.
Она кивнула, не глядя на него, и взяла бокал.

Хочу перестать пялится в их сторону, но не могу, пока в голове идут механизмы.
Мысли крутились, как заевшая пластинка, возвращаясь к одному и тому же.
Все эти странности складывались в тревожную, смутную картину.

Я никогда не видел его у неё дома.
Специально заезжал без звонка, а её дом был пуст, охрана лишь пожимала плечами: –«Не было тут такого, да и она ни к кому не ездила».

А телефон...
Я ни разу не слышал, чтобы она с ним разговаривала.
Ни в машине, ни в офисе в её кабинете. Будто их связь существовала только в узких, заранее очерченных рамках: редкие совместные появления на людях, тот подпольный ринг, деловые встречи.

Да даже с дня рождения, хоть мне и сообщили, я лично забирал её пьяную.

К тому же, Немцова не из тех, кто изменяет.

Это не догадка и не лучшее мнение о человеке, а мой личный факт.
Как минимум, это можно подтвердить тем, что она явно не сожалела о нашем сексе из-за того, что у неё есть отношения и даже не вспоминала об этом, когда соглашалась играть в шахматы.

Это не было похоже на обычные отношения.
Слишком чисто, слишком стерильно.
Не было следов в повседневности — ни забытой запонки на тумбочке, ни общих планов на выходные, о которых бы она обмолвилась.

Только эта ладонь на скатерти сейчас.
Жест, рассчитанный на публику.

Или на меня?
Будто он метил территорию, не касаясь её. А она позволяла.

Но её плечо напряглось под его прикосновением.
Я это видел.
Это мелкое, почти невидимое движение выдавало больше, чем все её светские улыбки.

Может, я просто выдумываю, потому что не могу смириться?
Потому что она смеётся его шуткам, а ко мне поворачивается только строгим профилем и пытается ускользнуть от слишком длительного нахождения рядом.
Потому что между нами теперь всегда стоит эта стена — то ли из стекла, то ли из льда.

Я ловил её взгляд иногда, и мне казалось, что в глубине этих голубых глаз мелькает что-то знакомое, старая искра.
Но в следующую секунду она гасила его, отводя глаза, как сейчас, стараясь утопить что-то в них.

Космос налил ещё.
Я выпил, ощущая, как жжёт горло, но трезвость не возвращалась, только сгущался туман в голове.

Тяжесть в груди не рассасывалась, а лишь уплотнялась, как спрессованный свинец.

Задание.
Я с ней по заданию.

Немцова — поручение её крёстного, который платит не за эмоции, а за результат. Важный актив, требующий контроля и защиты.

Ничего личного, всего лишь задание.
Сложное, многоуровневое, с красивой обложкой и голубыми глазами внутри.

Стоит только переключить рычаг в голове, и всё встанет на свои места: её смех — просто звук, её глаза — просто биологический факт, а её плечо, сжавшееся под рукой Вельмисова, — не моя забота.

Пчёлкин не рыдает по девушкам.
Пчёлкин выполняет работу и получает долю.

Завтра у меня будет другая, послезавтра — третья.
А эта — задание с голубыми глазами, за которое ещё и платят очень хорошо.

Хмыкаю, будто приходя в себя, делая первый вздох без тяжести после того, как увидел это чёрное платье у лестницы.

Но когда ненароком замечаю движение с той стороны стола, грудь прошибает так, что начинает болеть...



***



Когда тост завершился и все выпили, я поставила бокал и, сама не заметив, как пролетело уже пару часов: обычных поздравлений, лёгких шуток и разговоров, обнаружила, что зал опустел наполовину.

Вечер таял, как свеча, догорающая до самого донышка, и мне вдруг стало спокойно и легко.
Время, которое я перестала считать, наконец-то начало принадлежать мне.

Музыка стала громче, свет приглушили до клубного полумрака, и большинство гостей уже перебрались в центр, где пары двигались в медленном танце.

Оля с Сашей, конечно, умчались туда одними из первых: Белова ещё на ходу обернулась ко мне и картинно закатила глаза, изображая, как ей "приходится" танцевать с собственным мужем, но я видела, как она сияет.

Мы остались вдвоём в радиусе метра за столом, пока остальные кружили по танцполу, и как-то незаметно разговор перетёк из наших общих знакомых в другое русло.
Вельмисов рассказывал про итальянское лето, когда он жил в маленькой деревушке на Лигурийском побережье и каждое утро спускался к морю по узкой каменной лестнице.
Он говорил о том, как пахнет утренний хлеб из пекарни на углу, как старухи в чёрных платках сидят на скамейках и провожают его взглядом, как хозяин гостиницы угощал его домашним лимончелло и рассказывал истории своего отца, который ловил рыбу ещё до войны.

Я слушала, опершись подбородком на руку, и представляла себе это всё так ясно, будто вчера сама стояла на той тёплой брусчатке, чувствуя соль на губах и солнце на плечах.

Голос у него был низкий, чуть хрипловатый, и когда он увлекался, становился быстрее, а потом вдруг затихал на полуслове, будто он сам удивлялся тому, что рассказывает.

Я ловила себя на том, что уже не думаю о Вите, о том, где он и с кем, и не сканирую зал в поисках знакомых лиц.
Всё это отошло на второй план, растворилось в тёплом вечернем свете, падающем из люстр, и в том, как Вельмисов, притянувшись ближе, чтоб нас ненароком не услышали, начал рассказывать о своих похождениях:

–Нет, ты представь. – Марк откинулся на спинку стула, сверкнув глазами – Мы сидим в этом ресторанчике у моря, он мне всю дорогу рассказывает про свою яхту, про то, как он покорил Монблан, про то, что его дед был каким-то графом. Я уже думал, что сейчас упаду со смеха, потому что он говорил с таким пафосом, будто читает оперное либретто. И тут он встаёт, чтобы пойти заказать ещё вина. И я вижу... – Марк сделал многозначительную паузу, глядя на меня с хитрым прищуром – Он встаёт, а я понимаю, что его брюки сидят на нём так, словно он взял их у младшего брата, и при этом он ещё и подворачивает их, чтобы казаться выше. Немцова, я не шучу: там было, как у маленького напёрстка, который потерялся среди складок.

Давлюсь смехом, уткнувшись ртом в ладошки.
Плечи мелко тряслись, а пальцы судорожно сжали кожу.
Мне было одновременно и неловко, и до того смешно, что я не могла выдохнуть.

–И вот этот синьор с напёрстком в штанах подходит к бармену, заказывает два бокала Кьянти и как начнёт махать руками! : –«Сеньор, per favore, у вас тут такая атмосфера, как в моей Тоскане!», а сам при этом задевает локтем вазу с цветами. Ваза падает, он подпрыгивает, как ужаленный, и при этом у него в руках остаётся только один бокал — второй он уронил на пол. Я сижу и думаю: –«Господи, ну и спектакль». А он возвращается ко мне, весь такой гордый, и говорит: –«Ты знаешь, Марко, у нас в Италии принято пить только за разговором о главном. А главное — это любовь». — Марк скосил глаза на меня, где я сильнее зажимаю рот ладонью, чтобы не расхохотаться в голос — И тут он кладёт руку мне на колено. Представляешь? Прямо вот так, по-дружески, но при этом так, что я чувствую, как его пальцы начинают выстукивать ритм танго. Я тогда понял: всё, пора сваливать, пока он не предложил мне руку и сердце.

Я, наконец, оторвавшись руками, вытерла слёзы, выступившие от смеха.
Покачиваю головой, всё ещё не в силах говорить ровно:

–Марк, ты это придумал. Такого не бывает. Ну, чтобы прямо так, с первой встречи, и на колено...

–Честное слово, к Итальянским мужикам я больше ни ногой, не рукой! – он поднял правую руку, изображая клятву, но глаза его смеялись – И самое забавное, что его звали Джованни, но он просил называть его «Джанни» — как в песне про «Джанни, Джанни, дай мне руку». Я потом всю ночь не мог уснуть, потому что эта мелодия у меня в голове крутилась.

Я уже не сдерживаюсь, смеюсь так, что в груди начинает болеть, а Вельмисов почти серьёзно на меня смотрит, всё убеждая, что это реально было, но после того, как я начинаю переводить дыхание гимнастикой губ, в его глазах что-то мелькает.

Странное.
Словно ему что-то резко надоело за моей макушкой.

–О чём вы там таком разговаривали, что он глаз с нас оторвать не может? – неожиданно задаёт вопрос, почти у уха, поднося алкоголь к губам, пряча их.

В момент пропускаю удар сердца.

Сижу полубоком к нему, но слыша его слова, сразу оживляюсь, намереваясь повернуться, но ловлю захват плеча от Марка.

–Да не оборачивайся ты. – тихо шипит, надавливая пальцами, от чего плечо напрягается.

Замераю, чувствуя пальцы Марка — тяжёлые, уверенные, но в них не было той настойчивости, что бывает у собственников.
Скорее, это было предупреждение.

Я сделала короткий вдох и заставила себя расслабиться, хотя внутри всё сжалось от осознания, что Витя смотрит на нас всё это время.
Я-то думала, что он давно к кому-то ушёл или растворился в разговорах с Космосом, а он, оказывается, сидел там и сверлил нас взглядом.

Медленно поворачиваю голову, не столько подчиняясь Марку, сколько проверяя саму себя, — и да, он сидел на том же месте, с рюмкой в руке, и его лицо было ровно настолько спокойным, насколько это бывает у человека, который изо всех сил держит себя в руках.

–Пусть смотрит, – сказала я тихо, встречаясь с Витей взглядом на долю секунды и тут же отводя его, будто ничего не произошло – Он просто играет на моих нервах.

Вельмисов хмыкнул, убирая ладонь, и я заметила, как в его глазах мелькнуло что-то среднее между любопытством и насмешкой.
Он вернулся к своему бокалу, отпил и, чуть наклонившись ко мне, добавил почти шёпотом:

–Это ты говоришь мне или себе?

Не ответила.
Внутри всё вдруг стало глухо и пусто, как в комнате, из которой вынесли мебель.

Я понимала, что он играет, что каждое его слово — это шаг в какой-то своей партии, но от этого не становилось легче.
Захотелось встать и уйти, но я знала, что это будет выглядеть как побег, а я не привыкла убегать.

В этот момент к нашему столу подошла официантка с подносом, и я, не глядя, взяла бокал с белым вином, сделала большой глоток, почти не чувствуя вкуса.
В горле запершило, но я заставила себя посмотреть на Марка, который наблюдал за мной с лёгкой улыбкой, и говорю:

–У нас с ним...было. И ты сам понимаешь что. – его ухмылка сразу же становится шире, будто он победил своей догадкой собираясь об этом выкрикнуть, но я перебиваю его указательным пальцев – Но это ничего не значит! Я убедила его, что этого больше не повторится и нам не стоит продолжать эту историю, на что он выразил полное согласие.

Отставляю бокал, чувствуя, как вино оставляет терпкий след на языке.

Вельмисов смотрел на меня с этой своей полуухмылкой, которая одновременно бесила и заставляла внутренне собраться.

Он не был дураком — это я знала точно.
Бизнес, сделки, люди вокруг него: всё это требовало постоянного сканирования слабостей других. И он только что нашёл мою, даже не особо напрягаясь.

–Ты сама себя слышишь? – вторил он, чуть качнув бокал в руке – «Было», «убедила», «не стоит продолжать». Это ты мне рассказываешь историю, из которой торчат уши. Ты его не убедила — ты себя уговорила.

Хочу возразить, открыв рот, но он не дал мне и секунды.
Наклонился ближе, и голос его стал ниже — почти интимным, будто мы обсуждали что-то по-настоящему секретное.

–Вижу, как ты сейчас сидишь, напряжённая, будто натянутая струна. Видел, как ты оглядываешься на тот конец стола чаще, чем дышишь. И я вижу его. Он тоже не пьёт нормально, и тоже смотрит сюда сквозь весь зал. Так что давай не будем делать вид, будто между вами всё чисто и закрыто. Потому что это не так, и ты это знаешь лучше меня.

Отвожу глаза, уставившись в скатерть.
Внутри всё бурлило — смесь злости на него за то, что он лезет не в своё дело, и на себя за то, что он так легко всё разгадал.

Я не верю в эту историю и не хочу верить. Меня убивает тот факт, что он абсолютно прав, потому мозг просто отвергает это, просто блокирует всё негативное.

Но признаваться в этом вслух — значит проиграть.
А я не любила проигрывать.

Марк, кажется, уловил моё состояние.
Он откинулся на спинку стула, поднял руки в примирительном жесте и, усмехнунувшись, добавил:

–Хочешь покажу тебе?

Я не успеваю спросить, что именно он собирается показать, потому что Вельмисов вдруг поднимается, ставит свой бокал на стол и, не дожидаясь моего согласия, протягивает мне руку.
Ладонь у него нежная и тёплая, и я машинально вкладываю свою, ещё не понимая, что происходит.
Он тянет меня вверх, и я встаю, теряя равновесие на секунду, потому что каблуки скользят по гладкому полу. Марк ловит меня за талию, удерживая ближе, чем я ожидала, и ведёт в сторону танцпола, где под приглушённый свет и медленный бит уже покачиваются пары.

Я бросаю быстрый взгляд через плечо, но он утыкается в его грудь, потому что он намеренно ведёт меня так, чтобы я оказалась спиной к залу, лицом только к нему и к стене света за ним.

–Вот теперь смотри. – говорит он мне прямо в ухо, и его голос звучит спокойно, даже буднично, хотя рука на моей пояснице лежит уверенно и крепко.

Он начинает двигаться в такт музыке, легко, без натуги, и мне приходится отвечать, чтобы не выглядеть деревянной.

Мы танцуем — и в этом нет ничего особенного, просто двое людей под медленный трек, но я кожей чувствую, как он плавно, неуловимо меняет направление, поворачивая меня то влево, то вправо, и каждый раз, когда мой взгляд оказывается направленным в сторону дальнего конца зала, я вижу Витю.

Он сидит там же, не шелохнувшись, и рюмка в его руке теперь стоит на столе, потому что ему, видимо, стало не до неё.

Вельмисов делает ещё один оборот, и я снова оказываюсь лицом к Пчёлкину, и в этот раз я замечаю, как он подаётся вперёд, словно собирается встать, но потом замирает, и его челюсть сжимается так, что желваки ходят под кожей.

–Видишь? – шепчет Марк, наклоняясь ниже, чтобы его слова прозвучали прямо над моим виском – Он не смотрит на нас, он смотрит на меня. Или вернее — на мои руки. На то, куда они двигаются, когда ты этого не замечаешь. Он не ревнует тебя, нет, – тут Вельмисов делает паузу, склоняя голову чуть набок, чтобы поймать мой ответный взгляд – Он ревнует к тому, что ты позволяешь другому мужчине касаться тебя, когда говорила ему, что с ним у вас ничего не получится. Ты понимаешь разницу? Это не про чувства. Это про контроль. И он не контролирует тебя — а он привык держать всё под рукой. Вот что его бесит.

Я делаю вдох, и воздух кажется густым, как сироп.
Его слова бьют точнее, чем хотелось бы, и я чувствую, как щёки начинают гореть — то ли от вина, то ли от злости, то ли от того, что он прав.

Я могла бы отстраниться, остановить этот танец и вернуться к столу, но внутри просыпается что-то дерзкое, что-то, что не позволяет мне показать слабость.
Поэтому я вместо ответа кладу ладонь ему на плечо и делаю шаг ближе, сокращая расстояние, и позволяю ему вести меня дальше.

Сама поворачиваю голову в сторону Пчёлкина, намеренно удерживаю взгляд на нём дольше, чем нужно, и вижу, как он медленно опускает глаза в стол, а потом поднимает их снова — и в них уже не просто настороженность, а что-то тёмное и тяжёлое, что я не видела давно.

Внутри меня что-то щёлкает — то ли азарт, то ли глупая гордость, которая не позволяет мне первой отвести взгляд.
Я смотрю на Витю в упор, чувствуя, как музыка вибрирует в груди, а рука Вельмисова на пояснице становится тяжелее, будто он молчаливо одобряет мою маленькую игру.

Но я не играю.
Я просто проверяю границы — свои и его, синих глаз.
И когда он наконец отворачивается, поднимая рюмку и залпом опрокидывая её содержимое, я выдыхаю, даже не заметив, что задерживала дыхание.

–Вот теперь вижу. – говорю я Марку, не глядя на него, но чувствуя, как его грудь чуть вздрагивает от смешка – Он сдался.

–Нет, – спокойно отвечает Вельмисов, делая шаг в сторону, уводя меня от яркого пятна света – Он просто перестал смотреть в ту сторону, где ему больно. Это разные вещи. Но ты, кажется, действительно веришь, что он остыл. И мне это даже нравится.

–Что именно?

–Что ты можешь быть такой наивной, когда хочешь. Обычно ты умнее.

Я открываю рот, чтобы возразить, но в этот момент музыка затихает, и зал наполняется аплодисментами.

Вельмисов останавливается, не спеша опускать руки, и я чувствую, как его пальцы чуть сжимаются на моей талии — коротко, почти незаметно, будто он ставит точку в каком-то своём внутреннем диалоге.
Он улыбается, но глаза остаются серьёзными.

–Я знаю, что это тебя задевает, но я не для того это сказал, чтобы задеть. А для того, чтобы ты увидела то, что вижу я. А я вижу, как ты сама себе мешаешь.

Смотрю на него и понимаю, что он впервые за вечер говорит без издевки.
В его глазах — внимание, почти серьёзное.

И это почему-то страшнее, чем когда он шутит.

–Что ты предлагаешь? – спрашиваю тихо.

–Ничего. – пожимает плечами – Просто перестань врать себе. Ты не хочешь это продолжать, но ты и не отпустила. Ты держишь его на коротком поводке, даже когда говоришь, что всё забыто. И он это чувствует. Поэтому и злится.

Вельмисов отпускает мою руку и делает шаг назад.

–Спасибо за танец, – говорит он, наклоняя голову – А теперь идём. У меня самолёт через два часа, и встречать рассвет мне придётся в другом часовом поясе. Ты, как я понимаю, остаёшься расхлёбывать это сама.

Я смотрю на него, пытаясь понять, о чём именно он говорит — о Вите или о том, что между нами только что произошло, но он уже отпускает меня и движется к выходу, не оборачиваясь, уверенный, что я пойду следом.

И я иду, потому что сидеть в этом зале, зная, что Пчёлкин сверлит мне спину, — глупое занятие, от которого не будет никакого толку.

У самого выхода Марк останавливается, дожидаясь меня и открывая дверь.
Он смотрит на меня сверху вниз, и я впервые замечаю, что его лицо выглядит уставшим, несмотря на всю его бодрую настойчивость.

–Ты справишься. – говорит он просто, без обычной усмешки – Но если вдруг захочешь, чтобы я что-то знал изнутри, а не снаружи, — у меня есть телефон. Ты в курсе.

Я хмыкаю, заправляя прядь волос за ухо, и чувствую, как впервые за вечер плечи чуть опускаются — не от слабости, а от осознания, что этот человек не станет звонить мне с претензиями или внезапными признаниями.

Он уйдёт, и я не обязана буду оправдываться.
Это почти облегчение.

–Всё, иди, –говорю я, махнув рукой и обнимая его за шею со всей теплотой и благодарностью – А то опоздаешь на свой самолёт, и я буду виновата во всех мировых катастрофах до конца года.

Вельмисов коротко смеётся, уже отступая к дверям, где его ждёт помощник с пальто в руках, но оборачивается в последний момент:

–И кстати, если хочешь проверить, прав я или нет, просто подойди к нему и скажи об этом. Спокойно, без злости, без претензий. Посмотри, как он отреагирует. – делает небольшую паузу, опускает глаза и поднимает их с лёгким вызовом – Но ты не подойдёшь, потому что боишься, что он тебя отпустит, а ты к этому не готова.

Он накидывает пальто на плечи и проходит сквозь тяжёлые двери ресторана, оставляя за собой запах дорогого парфюма и послевкусие разговора, который я буду прокручивать в голове ещё не один день.

Остаюсь одна в холле, чувствуя, как уши все ещё гудят от музыки, а перед глазами стоит картинка — Витя, сидящий в полумраке, сжимавший рюмку так, что костяшки побелели.

Знаю, что он не подойдёт сам.
Он тоже слишком гордый.

Но я также знаю, что он не уйдёт первым, пока я не покину здание.

Это наша старая игра, затянувшаяся, как проклятый дождь, что льёт третью неделю подряд.