Бригада: Предубеждение

Я просыпаюсь от того, что солнце бьёт в щель между шторами.

Серый потолок, пятно сырости в углу, я его уже изучил до последней трещинки. Четвёртый день пялюсь в эту пакость и не могу отделаться от мысли, что это — моя жизнь.
Серое пятно, которое расползается, и все мои бабки, все мои стволы, всё моё, уже, влияние — против него бессильны.

Космос сидит на табуретке у двери, как всегда.
Он спит с открытыми глазами, когда дело касается белого порошка. На коленях у него — ствол, пальцы на ручке, хотя затвор передёрнут только наполовину.

Я шевелю ногой, он вздрагивает, моргает, смотрит на меня мутными глазами.

–Живой? – спрашивает.

–К сожалению, – отвечаю, желая сплюнуть пару раз.

Я встаю, разминаю затёкшую спину.
Семь дней безвылазно. Семь дней, как мы ушли от людей Хряка.

Хряк — это не фамилия, это кличка.
Семён Хрящёв, как сейчас модно говорить — мой бывший партнёр, с которым когда-то начинали мы с Косом на рынке.
Делили первый общак, пили водку, кошмарили торгашей из палаток...

А теперь он поставил на меня цену.
На меня, Пчёлу, человека, который сознательную долю вложил в общее дело, а всё из-за того, что якобы я взял чужое, хотя моей ноги в тех местах и не было.

Я смотрю на свои руки.
Они в мелких шрамах — память о временах, когда приходилось решать вопросы не языком, а кулаками.

Светлые волосы, которые когда-то нравились бабам, сейчас свалялись и пахнут недельной грязью.
Синие глаза — я помню, мать говорила, что у меня глаза как небо перед грозой. Сейчас в них, наверное, та же самая гроза.

Только не знаю, на кого она обрушится.

–Я думал всю ночь, – говорит Космос, закуривая первую из последней пачки «Самца».

Дым заполняет комнату, но мне уже привычно.

–Три варианта. Первый — выходим, сдаёмся Хряку, объясняем где правы, а где нет, возвращаем всё, что он потерял. Может, отпустит.

Я качаю головой.
Этот свин не отпускает.

Мы с ним работали вместе три года, я знаю его как облупленного. Если он решил, что я предатель — значит, я предатель. Объяснения его не интересуют.

Единственный язык, который он понимает, — это язык силы.

–Если бы он хотел нас выслушать, то не устроил облаву у офиса... – мну глаза пальцами.

–Второй вариант, – продолжает Кос, – уходим из города. Бросаем всё, садимся в поезд, уезжаем куда-нибудь в Сибирь. Начинаем новую жизнь.

Я смотрю на него, слегка перетряхиваясь от воспоминаний такой вылазки на Урал.

Холмагоров — мой брат.
Мы прошли вместе огонь, воду и медные трубы. Он был со мной с детского сада, как и пацаны, со мной, когда мы брали первый рынок, когда разбирались с конкурентами, когда хоронили следы...

Но я не могу бросить всё.
Я не могу стать просто беглецом, пора вырастать с этого времени.

Я — Пчёла, и жало моё ещё при мне.

–Третий вариант, – он тушит окурок о подошву туфель, – идём к Хряку не сдаваться, а разговаривать. С оружием. По-мужски.

Я молчу.
Этот вариант — самый честный, но и самый опасный. Хряк окружил себя людьми, он как паук в паутине.

Но я не обычная муха, которая в эту паутину попалась.

Я — пчела.
И если я влечу в его гнездо, укусов будет много.

Но есть и четвёртый вариант, о котором Космос не знает...

Я думал о нём последние два дня, пока лежал на продавленном диване и слушал, как воют собаки на свалке.

Этот вариант связан с седым человеком в дорогом костюме, который предложил мне малую долю за своё предложение...

Мельников.
Авторитет, чьё слово в Москве иногда значило больше, чем любой закон.

Он сидел напротив меня в кабинете, окна которого выходили на набережную в том кабаке, и крутил в пальцах ручку.
Седой, подтянутый, с глазами человека, который видел слишком много, чтобы удивляться чему-либо, по сравнению со мной, когда я узнал кто и зачем меня пригласил на разговор.

Он говорил спокойно, без нажима, но каждое его слово ложилось на стол, как кирпич.

–«Ты уже знаешь мою племянницу,» – сказал он тогда, и это был не вопрос. – «Катю. Она теперь в конторе, ведёт дела. Умная девочка, я её с детства знаю. Проблема в том, что она слишком самостоятельная. Считает, что может гулять одна, без охраны, без присмотра. А у меня сейчас своя война, и мне не нужны сюрпризы.»

Он назвал сумму.
Круглую, с шестью нулями, такую, от которой у меня свело челюсть.
Я согласился, хотя внутри что-то скребло.
Согласился, потому что бабки были нужны для вагонов, потому что Белый смотрел на меня с недоумением, когда я их принёс, а я отмахнулся и сказал, что это разовая халтура, не для общего дела.

Сначала это была просто работа.
Я следил за ней не как телохранитель, а как тень.

Она ходила на работу, встречалась с людьми при моём, так сказать, присмотре, иногда задерживалась допоздна, пила кофе из маленькой кружки.

Я связывался с её охраной из дома, узнавал почти все её передвижения, почти научился читать мысли из этой прекрасной головы, а её голубые глаза...

Я замечал их издалека — они светились даже в сумерках, как две льдинки.
Тёмные каштановые волосы она редко собирала в какие-то причёски, отталкиваясь от выбранного наряда на день, и когда она наклонялась над бумагами, пара прядей выбивалась и падала на лицо.
Она поправляла их машинально, не глядя, и в этом жесте было что-то такое, от чего я начинал смотреть слишком долго.

А потом была облава.
Она осталась задержаться, я, играя роль прекрасного джентльмена, решил вновь проследить и лично довести до дома и тут началось — визг тормозов, силуэты в чёрном, автоматные очереди где-то за углом.
Я схватил её за руку, дёрнул в машину, увёз через двор, где пахло мокрым асфальтом и прелой листвой.
Мы бежали, не оглядываясь, а её духи — те, что пахли жасмином и чем-то горьким, почти незаметным, как полынь, — били мне в нос, смешиваясь с запахом пота и страха.

Я чувствовал её ладонь в своей руке, тонкие кости, и думал не о Хряке, не о её дяде, а о том, что не хочу убирать руку.

С тех пор прошло семь дней.
Она в безопасности, я её вывел к людям, передал Мельникову по закрытому каналу...

Но я продолжаю её видеть.

Ночью, когда закрываю глаза, вместо потолка передо мной — её лицо, испуганное, но решительное, и я понимаю, что попал.

Не в ловушку Хряка, а в другую, гораздо хуже.

Она — юрист, она работает, условно, на меня, она чистая и незамаранная, а я — Пчёла, человек с окровавленными карманами, шрамами на костяшках и обманом в каждом слове по отношению к ней.

Мне нельзя о ней думать.
Но я думаю.

Четвёртый вариант, который я не озвучил Холмогорову, — это пойти к Мельникову напрямую.

Не просить защиты, нет.
Предложить ему сделку: я даю ему всё, что знаю о Хряке, его складах, его каналах, — а он даёт мне силы, чтобы разобраться с ним раз и навсегда.

Хряк не должен знать, что я ушёл к другим людям.
Удар должен быть внезапным, как гром среди ясного неба.

Но когда я думаю об этом, я снова вспоминаю её.
Немцову.

Её голубые глаза, которые смотрели на меня с благодарностью, когда я выводил её из-под пуль. Её духи, которые до сих пор, кажется, выветрились не до конца с моей рубашки.
Я нюхаю ткань, как пёс, идущий по следу, и ненавижу себя за это, потому что она для меня — запретный плод.

Не потому, что она дочь моего «босса», и даже не потому, что между нами пропасть.
А потому, что я — человек, который не имеет права чувствовать ничего, кроме расчёта.

Но расчёт уже трещит по швам.

Я встаю с дивана, подхожу к окну, отодвигаю штору.
На улице серо, дождь моросит, и асфальт блестит, как мокрый угорь.

Где-то там, в другом конце города, она, наверное, сидит в своём доме, пьёт кофе и думает, что всё закончилось.
Что какой-то пацан со стволом и холодными глазами — просто хороший человек, который проявил заботу.
А я стою здесь и понимаю, что не могу её забыть.

И самое страшное — не хочу.

Кос молча смотрит на меня.
Он знает меня лучше, чем кто-либо, и, наверное, догадывается, но он не спрашивает.
Он просто достаёт ещё одну сигарету, прикуривает и говорит:

–Пчёла, если у тебя есть четвёртый вариант, я с тобой. Куда бы ты ни пошёл.

Я молча киваю.
Потому что знаю: когда я пойду к Мельникову, у меня за спиной будет не только Космос, но и призрак Кати.

И если я выживу, если всё получится, я, может быть, попрошу её о мерзком кофе и попробую опять уговорить на свидание, играя роль.

Просто кофе. Просто поговорить.

Хотя понимаю, что это, скорее всего, будет последнее, что я попрошу в этой жизни.

Но лучше один раз попробовать жасмин и полынь, чем вечно дышать гарью.

–У тебя труба ещё не села? – не оборачиваясь, спрашиваю.

–Не села, – кидает мне телефон – Но дольше двух минут говорить не рекомендую, могут запеленговать.

Я беру трубку, смотрю на неё, как на змею.
Потом набираю номер, который выучил наизусть за эти семь дней, хотя обещал себе не звонить, не давать слабость.

Два гудка, три.
Я уже хочу сбросить, когда на том конце отвечают.

–Слушаю, – голос Мельникова сухой, как осенний лист.

–Это Пчёлкин. Мне нужно поговорить. Не о том деле — о другом.

Пауза.
Я слышу, как он тяжело дышит, — старые лёгкие, старая школа.

–Хряк тебя ищет, – наконец говорит он – Весь город гудит. За тебя дают столько, что я сам задумался.

–Поэтому и звоню, – я сжимаю трубку сильнее – У меня есть всё на него: склады, каналы, люди. Я отдам это Вам. Взамен — Вы даёте мне зелёный свет разобраться с ним. По-своему.

Мельников молчит так долго, что я думаю — он отключился. Но потом он начинает смеяться — коротко, без радости, как будто кашляет.

–Катя сказала, что ты вывел её из-под пуль, а я, дурак старый, держу её в заточении дома под охраной... – делает паузу, и я слышу, как в его голосе появляется что-то странное, почти человеческое – Что ты вёл себя как надо. Что ты не бросил её.

Я ничего не отвечаю, потому что не знаю, что говорить.
Потому что говорить правду — значило бы признать, что я думал не о деньгах, когда тащил её через тот двор, и не о Хряке, и не о себе. Я думал о том, как её белая рука дрожит в моей.

–Приезжай завтра в десять на Ленинградку, сынок, – продолжает Мельников, и голос его становится деловым, жёстким, прежним. – Тот же кабак, что и в первый раз. Не опаздывай. И не приводи никого, кроме своего Холмогорова. Если ты действительно хочешь мою помощь — ты сначала покажешь, что умеешь слушать.

Он отключается, не дожидаясь ответа.
Я смотрю на экран, который гаснет, и чувствую, как по спине пробегает холодок.

Дело не в Свине — с ним я справлюсь, если будет план.
Дело в том, что я опять окажусь в том же месте, где впервые предал её.
В том же кабинете, с тем же окном на набережную, и том же кабаке, где она, как мне казалось, получила нереальное задание от меня.

–Кос, – я разворачиваюсь и смотрю на почти пустые глаза.

Он сидит в той же позе, пальцы на рукояти, глаза мутные, но внимательные.

–Завтра едем. Передай пацанам, пусть ждут сигнала. Если что-то пойдёт не так — сматываться и не оборачиваться.

Он кивает, не спрашивая, куда и зачем.
Это и есть то, что я ценил в нём больше всего: он верил мне, когда я сам себе не верил.

Я бросаю взгляд на свои руки — шрамы, старые мозоли, грязь под ногтями.

Что она увидит, если посмотрит на меня вблизи?

Не на лицо, не на глаза, а на ладони, которые держали ствол и держали её руку в один и тот же вечер?

Ночь проходит беспокойно.

Я верчусь на диване, слушаю, как Кос похрапывает, как ветер бьётся в окно, как где-то далеко лают собаки.

Мысли крутятся, как белка в колесе: Мельников, Свин, план, деньги, Катя.

Я знаю, что иду на сделку с дьяволом, и что дьявол не прощает долгов.
Но выбора у меня нет: либо я ударю первым, либо буду сидеть здесь, как крыса в клетке, пока меня не найдут и не закопают на свалке рядом с теми собаками.

Утром я принимаю душ, смываю недельную грязь, бреюсь в первый раз за семь дней.

Смотрюсь в мутное зеркало, в эти синие глаза, которые мать называла «небо перед грозой».

Сегодня гроза сорвётся с цепи.

И если мне суждено сгореть — я хочу хотя бы выглядеть достойно, а не как объедки на помойке