Бригада: Предубеждение

За окном медленно гасли краски осеннего дня, растворяясь в ранних сумерках.
В чашке на столике остывал чай, давно переставший парить.

Ждать.
Казалось, вся жизнь сейчас свелась к этому простому и невыносимому действию.

Ждать ответа на письмо, отправленное в пустоту ящика.
Ждать звонка, который раз за разом не совершался.
Ждать, когда наконец сдвинется с мертвой точки это тягучее, как патока, настоящее.

Я лежала на полу в гостиной, раскинувшись на прохладном паркете, как морская звезда на песке после отлива.

Кожа, распаренная ванной, тонко парила в прохладном вечернем воздухе, идущем от балконной двери.
Влажные волосы растекались темным ореолом, оставляя на дереве мокрый призрачный отпечаток.

Тишина в квартире была густой, звучной, наполненной отзвуками недавней воды — где-то еще падала с крана последняя капля, отдаваясь эхом в трубах.

Я прислушивалась к этому затихающему ритму, к собственному сердцебиению, которое постепенно замедлялось, впадая в резонанс с покоем опустевших комнат.

Провела ладонью по дереву, чувствуя его текстуру — легкую шероховатость под лаком, стыки между досками.

Это был якорь.

Ванна растворила в себе всё напряжение, все острые углы, оставив только эту мягкую, текучую усталость, а пол теперь не давал растечься окончательно, собирал форму обратно.

Баланс между распадом и собранностью, между отпусканием и контролем.

Я думала о том, как устроен этот мир.

Он больше не для ожидания.
В нем все стало мгновенным: звонок проходит за секунду, такси приезжает за пять минут, еда разогревается в микроволновке за две.

Мир отточил скорость до блеска, вышколил меня, как солдата.

И теперь любое промедление воспринималось не как естественный ход вещей, а как личная обида, сбой в матрице, признак того, что с тобой что-то не так.

Но самые важные вещи упрямо отказывались подчиняться этому закону — чувства.

Решения другого человека. Внутреннее заживление. Рост.

Они жили по-старому, медленному календарю, где сроки измерялись не минутами, а сменой сезонов за окном.

Помню, как в детстве ждала лета.
После последнего школьного звонка время вдруг превращалось в желе.
Каждый день до поездки в Италию тянулся бесконечно.
Я тогда буквально чувствовала его кожей — густое, тяжёлое, сладкое от ожидания.

И от этого ожидание было не пыткой, а частью приключения, дрожью перед праздником.

Сейчас же ожидание стало другим. Тонким, как лезвие, нервным.

Постоянная проверка автоответчика телефона превратилась в рефлекс, тик.
Мозг, привыкший к немедленной обратной связи, бунтовал, требуя ответа, результата, конца неопределенности.
Тишина в ответ на её мысленный вопрос звенела громче любого звонка.

Кто-то сказал, что умение ждать — признак зрелости.

Возможно.
Но это была та зрелость, которая больше напоминала усталость.
Признание своего бессилия перед часами, которые тикают в такт твоему сердцу, но не подчиняются его ритму.

За окном совсем стемнело.
Синие сумерки наполнили пространство, сгладили углы, сделали мир мягким и нерезким.
И в этой обстановке напряжение внутри стало понемногу ослабевать.

Вдруг осознаю простую вещь: пока я жду, жизнь не остановилась.
В груди по-прежнему бьется сердце, за окном идёт дождь, где-то едут поезда, завязываются и рвутся разговоры, кто-то печёт хлеб, кто-то засыпает, кто-то только просыпается...

Делаю глоток остывшего чая.
Он был горьковатым, терпким, очень настоящим.

Мир не вращался вокруг ожидания.

И эта мысль не была утешительной, но в ней была странная свобода.

Выпустила воздух, которого не замечала, что держала в лёгких.

В голове крутится тысячу вопросов: «А что в офисе происходит?», «А почему Оля не берёт трубку так давно?», «Где брать ответы про произошедшее в этих днях?».

И, конечно, самый главный вопрос — «Где он...?»

Я не перестала ждать.
Я просто перестала сражаться со временем.

И от этого стало тише...

–Кому говорю, встаньте с пола!

Нехотя, медленно заваливаю голову набок, обращая внимание на источник звука.

–Ещё и балкон раскрыли! – Люба, кидая тряпку в сторону, спешит закрыть двери, лишая меня ночного кислорода – Лечить я тебя не собираюсь!

–А я и не попрошу! – упрямлюсь, резко садясь на пятую точку – Какова разница, от чего погибать — от скуки или болезни?

Пожилая экономка почти выпучивает на меня глаза.

–Разница в том, что от скуки не погибают. – фыркнула, подбирая тряпку – От скуки с ума сходят. А это куда хуже. Лекарства-то нет.

Она пристально посмотрела на меня, и её взгляд, обычно полный суетливого раздражения, на миг стал почти мягким. Уставшим.

Любовь Андреевна повернулась к серванту и начала с шумом расставлять хрустальные чашки, звонким стуком отмечая каждое движение.

Этот бытовой лязг был страшно утешительным — он возвращал к реальности пола, чая, холодного стекла балконной двери.

Не к той реальности, которую я ждала, а к той, что была.
Единственной.

–Чай допивай, остыл совсем, – бросила она через плечо, уже другим тоном — хозяйским, не терпящим возражений – Потом ложись. Всё своё на утро перетянешь, оно от тебя никуда не денется.

Я машинально подчинилась, поднявшись с пола, сделав ещё один глоток.
Горечь теперь казалась знакомой, почти своей.

Вопросы в голове не исчезли, но притихли, будто услышав хозяйский окрик Любы.

«Где он?» — этот вопрос больше не рвался наружу криком.
Он просто висел там, в глубине, тёмным и тяжёлым, но терпимым сгустком.
Как боль в почти зажившей ране, на которую уже перестаёшь обращать внимание каждую секунду.

Встав с пола, я почувствовала, как затекли ноги.
Покалывание в ступнях было грубым и ясным напоминанием о теле, которое существует здесь и сейчас.

Оно не ждёт.
Оно просто живёт — устаёт, мёрзнет, требует сна.

Я погасила свет в гостиной и прошла в кухню, забив на поручение пройти в кровать.

За окном, в чёрном квадрате ночи, тускло светился одинокий фонарь.

Мир не вращался вокруг ожидания.
Он просто стоял — тихий, огромный и абсолютно безразличный.
И в этой безразличной тишине, наконец, можно было просто дышать.
Не задерживая воздух.

Забираюсь на стул с ногами, поправляя шёлковый длинный халат, и беру бублик, кусая хлебобулочное.

–Почему мне просто нельзя выехать в город? Я же буду с водителем.

Экономка, которой и арестовывался вопрос, в сотый раз тяжело вздыхает, слыша это уже целую неделю, что меня держат взаперти в своём же доме.

–Я понимаю, твоё беспокойство... – говорит, а её руки медленно протирают уже чистую столешницу – Но правила установлены не мной, а Николаем Григорьевичем. Ваше присутствие в городе сейчас может привлечь внимание. Лучше переждать, всё под контролем.

Я смотрю на бублик, на его жёсткую корочку.
Он тоже просто существует — не мягкий, не свежий, просто хлеб, который можно разгрызть.

Я разгрызаю.
Звук хруста слишком громкий в этой кухонной тишине.

За окном фонарь всё так же светит, не меняясь.
Он не знает о моих правилах.

–Внимание. – повторяю я без выражения, почти чавкая – Кого? Того, кто следит за домом? Или тех, кто ищет меня в городе? Мне не объяснили... Мне просто сказали сидеть, как будто я вещь, которую поставили в угол и забыли!

Люба перестаёт протирать.
Она кладет тряпку рядом с раковиной и поворачивается ко мне.
На её лице — не сочувствие, а профессиональная усталость, как у врача, который уже много раз говорил то же самое разным пациентам.

–Это меры безопасности, Катерина. Временные. Я передаю твои просьбы каждый день — ответ один: ждать.

Я опускаю ноги со стула, чувствуя холод плитки под стопами.
Длинный халат скользит по голени.

Ждать.
Тело не любит ждать.
Тело хочет движения — пройти по улице, почувствовать ветер, увидеть другие лица, не только эти стены.

Но здесь даже воздух кажется застоявшимся, хотя он и безразличный.

Булки уже не хочется.
Я отодвинула её.

Бублик лежал, надкушенный, и это было единственное доказательство того, что время здесь всё же проходит.

Откушенный кусок — маленькая победа над этим застывшим миром, которая тут же оборачивается пустотой.

Любовь Андреевна смотрела на меня тем взглядом, которым смотрят на капризного ребёнка, уже устав от его упрямства.
Она взяла тряпку и снова начала водить ею по столешнице, ровными, методичными движениями.

Этот звук — мягкое шарканье влажной ткани — стал саундтреком моего заточения.

Всё здесь было цикличным: её вздохи, мой вопрос, её ответ, молчание.

Я подошла к окну и прижала лоб к холодному стеклу.
Фонарь светил ровным, не моргающим светом, освещая маленький круг мокрого асфальта.

Ни души.
Даже охранников не видно.

Может, они и правда где-то там, за этой чернотой?
Или это просто спектакль, устроенный для моего же спокойствия?

Мысль о том, что опасность может быть выдуманной, чтобы мной было легче управлять, оказалась горше мысли о реальной угрозе.

–Bene.(Хорошо) – сказала я в стекло, и оно затуманилось от дыхания — Я подожду...до завтра.

За моей спиной движения тряпки не прервались.

Не было ни облегчения, ни одобрения.
Просто констатация: ещё один раунд окончен.

Я повернулась и прошла мимо неё, не глядя.
Шёлк халата шуршал по ногам, напоминая о какой-то другой, прежней жизни, где такая одежда была для чего-то иного, а не для бесцельного блуждания по комнатам.

В дверном проёме я остановилась, не оборачиваясь.

–Передай Николаю Григорьевичу, – мой голос прозвучал ровно и тихо. Даже крёстным его называть не хотелось после такого – Что вещи, поставленные в угол, иногда покрываются пылью. А потом их и правда забывают...

Я не стала ждать ответа и вышла в темноту коридора.

Мои шаги заглушались ковром.
Тело двигалось на автомате, унося к постели, которую оно не хотело.

Но другого движения ему сейчас не полагалось.
Только от одной комнаты к другой, по кругу, под безразличным взглядом одинокого фонаря в чёрном квадрате ночи.

Поднявшись на второй этаж, прохожу мимо родительской комнаты, остановишь напротив.

Смотрю на дверь с упёртой злостью, которую приказала закрыть и не открывать, пока в доме нахожусь я, но пальцы, словно не мои, сами тянутся к ручке.

—«Может, на эмоциях получится?».

Длинный, сильно режущий скрип проносится в коридоре и в моё поле зрение падает тёмная комната.

Стоит ли мне напоминать, что тут всё также идеальная чистота, тишина и застывшее время?

Думаю, нет.

Медленно поворачиваюсь к открытому проёму.

–Всего один шаг... – тихо уговариваю себя, смотря на порог спальни – Один шаг и я буду внутри.

Ноги будто вросли в паркет.

Воздух из комнаты пахнул замшелой пылью и чем-то неуловимо сладковатым — старыми духами, книжными переплётами, временем, которое здесь остановилось.

Я сделала вдох, и этот воздух заполнил лёгкие, показавшись гуще, тяжелее того, что был в коридоре.

Рука нащупала выключатель на стене, но не нажала.
Свет осквернил бы это пространство, сделал бы его обычным.

Лунный луч, пробивавшийся сквозь щель в неплотно задернутых шторах, лежал на паркете бледной дорожкой.
Он касался ножки трюмо, за которым когда-то сидела мать.
В полумраке угадывались очертания высокой кровати, тяжёлого гардероба, тусклого зеркала.

Этот шаг казался расстоянием в годы.

Я подняла ногу, и шёлк халата мягко коснулся голени.
Подошва босой ступни опустилась на прохладный, отполированный деревянный пол внутри комнаты.

Затишье сгустилось, стало осязаемым, обволакивающим.

Я замерла на пороге, одной ногой в прошлом, другой — в беспокойном, вымороченном настоящем.

Откуда-то резко обдало холодом, но холод был внутри, за рёбрами.

Там, где должно было быть чувство, зияла та же пустота, что и в шкафах отца, где висели его выглаженные рубашки, уже годы, не шелестевшие тканью.

Я представила его шаг в прихожей, тяжёлый и уверенный, скрип половицы под его весом — звук, который больше не повторялся.

Мамин смех на кухне, приглушённый дверью, который теперь жил только в виде эха в костях черепа.

В горле встал ком.
Я ждала, что вот-вот нахлынет — боль, истерика, паника.

Но ничего не пришло.

Только глухая, привычная пустота в груди и острый, до дрожи, холод от пола.

Я простояла так, не двигаясь, может, минуту, а может, десять, вслушиваясь в тиканье своих часов, доносившееся из моей спальни.

Комната молчала.
Она просто была.

Безответная, безучастная, как архив или гробница.

Я отступила назад, в коридор.
Движение было резким, будто отдернула руку от огня.
Дверь закрыла тем же долгим, режущим скрипом, заглушившим стук сердца в висках.

Круг замкнулся.
Один раунд окончен, и начинается следующий — путь по тёмному коридору к своей постели, под равнодушный взгляд фонаря за окном, который всё так же освещал мокрый, пустой двор.

Коридор принял меня обратно без вопроса и без осуждения.
Здесь было темнее, чем в комнате, и тише — даже часы не доносились теперь сквозь плотную деревянную дверь.

Шелк халата снова зашуршал, но звук казался уже не напоминанием, а просто частью этой ночной рутины, бессмысленным аккомпанементом к движению.

Дверь моей спальни была открыта, как я и оставила ее.
Я пересекла порог, и свет фонаря из окна упал прямо на постель, разрезая её на две части — освещенную холодным желтым прямоугольником и погруженную в глубокий синий теней.

Я не задернула штору.
Этот свет был теперь единственной связью с внешним миром, даже если тот мир был лишь мокрым кругом асфальта и чернотой.

Я сняла халат и оставила его на стуле, он лежал бесформенным пятном, еще одним предметом в этой комнате для бесцельного существования.

Лёгкая дрожь пробежала по телу от соприкосновения с воздухом, который казался менее густым, но более пронзительно холодным.

Села на край кровати, на освещенную часть, и почувствовала, как сквозь тонкую ткань ночной сорочки проникает холод от простыней.

Обычно я пыталась читать до того, как сон придет сам, поневоле.
Но сегодня книга лежала на тумбочке неприкосновенной, её страницы слились в один темный блок.

Я просто сидела, смотрела на ту часть комнаты, где стояло трюмо, и думала о том, как похожи эти два пространства — родительская спальня и моя.

Оба были чистыми, застывшими, хранилищами вещей, которые никто не использует.

Оба ожидали чего-то, что никогда не произойдет.

Я опустилась на подушку и закрыла глаза, но не для сна.

Под веками продолжала мерцать та же картина: бледная дорожка лунного света на паркете, очертания кровати, порог, который я не смогла окончательно переступить.

Цикл завершился не окончанием, а лишь паузой.

Завтра всё повторится — шарканье тряпки, холодное стекло, одинокий фонарь, темный коридор.
И возможно, снова тот долгий скрип двери, и тот шаг, который останется лишь расстоянием между двумя состояниями — быть на грани и быть внутри.


Но быть внутри, кажется, уже не страшнее, чем оставаться здесь, в этой освещенной прямоугольником постели, слушая тиканье собственных часов в тишине, которая не является тишиной, а лишь отсутствием других звуков.

В голову снова, как и обычно в это время, приходит образ — синие глаза, растрёпанные почти белокурые волосы, тот старый дом, запах бензина, пыли и теплота его тела.

–«Где он?». – в тысячный, нет, в миллионный раз ноет в груди.

Я бы отдала всё на этом чёртовом свете, чтоб узнать хоть что-то.
Что всё хорошо, всё под контролем, он здоров, что он...

...живой.

Я потянула одеяло выше, но оно не принесло тепла, только тяжесть.
Часы на тумбочке отсчитывали секунды сухим, механическим щелчком.
Каждый щелчок — это крошечное падение капли в бездонный колодец этой ночи.

Я пыталась представить другие звуки: шум двигателя его машины по сырой земле того посёлка, скрип половицы под его шагом в прихожей того дома, тонкую полоску крови на шее.

Слегка мутит от привкуса железа во рту, но воображение выдавало лишь обрывки, искаженные, как сигнал далекой радиостанции в грозу.

Запах бензина вытеснялся запахом пыли с книжных полок и легкой затхлости от старых обоев.

Почему именно сейчас?
Почему этот призрак встает из небытия именно тогда, когда я почти смирилась с тишиной?

Может, виной тому этот прямоугольник света — такой же беспощадный и направленный, как луч прожектора.
Он не освещал, а выявлял.
Выявлял пустоту на другой половине кровати, идеальную гладь подушки, которую не смяла чужая голова.

Я провела ладонью по холодному полотну, и в памяти всплыло ощущение — не образ, а именно ощущение: тепло его плеча под затылком, неровное дыхание грудной клетки.

Оно было таким реальным, что я на мгновение задержала дыхание сама, будто боясь его спугнуть.

Я открыла глаза и уставилась в потолок, где свет фонаря рисовал дрожащий, расплывчатый квадрат.

Контроль.
Это слово вертелось навязчивой мелодией.

–«Всё под контролем».

Но что это вообще значит?

Контроль — это когда знаешь, где твои ключи, когда оплатил счета, когда шторы задернуты ровно.

Это не про другого человека.
Это не про того, кто однажды остался у того ржавого вагончика и растворился в мире, оставив после себя лишь дыру в реальности, незаметную со стороны, но в которую проваливаешься каждую ночь.

Нет контроля.
Есть только ожидание, которое стало формой существования, тихим, изнуряющим фоном ко всему.

Я перевернулась на бок, лицом к тени, где стояло трюмо.
В его тёмном стекле угадывалось лишь смутное пятно — отражение освещенного изголовья и, возможно, контур моей головы.

Два острова в тёмной комнате: один из холодного света, другой из мерцающей темноты.
Между ними — то поле, по которому тогда, в последний раз, легли два следа: его — к машине, и мои — к людям крёстного, чтобы убраться прочь.

Я так и не решила, какие из них были тяжелее.

Утро придет, синий свет сменится серым, фонарь погаснет.

Я встану, надену этот халат, пройду по затенённому коридору.
Буду делать все то, что делает человек, чья жизнь продолжается.

Но это будет лишь движение по поверхности.

Глубина, это тусклое, тихое место, где живёт вопрос «Где он?», останется нетронутой.
Она просто затаится, как всегда, до следующей ночи, до следующего прямоугольника света на постели, который снова разрежет все пополам и напомнит, что любое "внутри" — лишь временное пристанище.

А настоящее место обитания — это как раз та грань, то поле, на котором я застыла, вспоминая каждый вечер самой длинной недели в жизни.

Мерцание на потолке стало меняться.

Осознание пришло не сразу, но всего через какие-то секунды понимаю — это свет фар подъезжающей машины.

Сердце замерло, будто пытаясь втиснуть в паузу между ударами целую вечность.

Свет скользнул по потолку, вытянулся, пополз к стене и погас.

Я не шевельнулась, затаив в себе всё — и дыхание, и этот внезапный, безумный всплеск чего-то, что даже надеждой назвать было страшно.

Шум двигателя стих, сменившись какими-то разговорами, видимо, с охраной.

Я не дышала, прислушиваясь к шагам за окном.
Они были тяжелыми, неровными, не похожими на легкую походку, которую я помнила.

Послышался скрежет ключа в замке калитки, потом — приглушенный стук об асфальт двора.

Не раздумывая и минуты, я вскочила, что были силы помчалась из спальни, на ходу собирая плечами углы проходов и перепрыгивая ступеньки, напрочь забыв даже накинуть халат, всё также оставаясь в ночной шёлковой сорочке.

Голоса во дворе будто усиливались, отдавая в висках, на кухне уже не горел свет вовсе.

–«Если охрана пропустила, значит этот кто-то явно ко мне!».

Перепрыгиваю последнюю ступеньку босыми ногами и пости спотыкаюсь, но сильное желание вздохнуть хоть немного внешнего мира от появившихся гостей, было куда сильнее.

Тем более то, что хоть кто-то, во что я сильно стараюсь верить, может ответить на мой самый желанный вопрос.

Одним щелчком открываю замок, раскрываю дверь и перед моими глаза возрастает мужская фигура, которая только подняла руку для стука.

Он замер с поднятой рукой, и в слабом свете фонаря над крыльцом я увидела лицо.

Это было незнакомое лицо — усталое, со следами давних шрамов на щеке и тенью многодневной щетины.

Но глаза...
В этих глазах, глубоко посаженных и невероятно уставших, было что-то неуловимо знакомое.

Что-то, от чего внутри всё перевернулось.

–Добрый вечер, Екатерина Евгеньевна. – его голос был хриплым, как будто давно не использовался.

Он прозвучал не как вопрос, а как констатация факта, тяжёлый камень, наконец упавший на землю.

Я не смогла ответить.
Воздух, холодный и колючий, обжёг лёгкие.

Перед лицом начинают проявляться обрывки, как вот так ко мне приходил Владимир по поручению, и я слегка теряюсь.
Стояла, вцепившись пальцами босых ног в холодный металл порога, в своём тонком шелке, который внезапно стал не защитой, а лишь ещё одним свидетельством моей беззащитности.

Он опустил руку, медленно, будто каждое движение давалось с трудом.
За его спиной, в глубине двора, виднелась тёмная машины, и в её окне тлела одна-единственная сигарета — значит, он был не один.

–«Откуда я его знаю?».

–Извиняемся за позднее время, но нас просили передать...

Немного постояв и посмотрев на мою неизменившуюся реакцию, массивная фигура разворачивается обратно к автомобилю, оставив меня одну у порога, где я встала словно вкопанная, ловя покалывания холода по телу.

Опускаю глаза, смотря на своё амплуа — голые коленки, слишком, казалось, короткая ночная сорочка и ещё чуть сырые растрепанные волосы.

Видок прям под стать непрошенным гостям.

В голову ударяет осколок памяти, когда я резко поднимаю голову обратно на машину, в момент понимая, откуда я её знаю, а ноги почти подкашиваются.

Я готова упасть.

Прям развалиться на этом ледяном пороге от понятия того, что эту машину больше десяти раз я наблюдала во дворе офиса, спрятанного в улицах столицы.

–Вы от... – тише ветра произносят мои губы.

Не хочу договаривать.

Нет.нет.нет.

Вдруг я ошибусь?
Вдруг я просто уснула, а это вновь слишком яркий сон?

Что, если я поверю в тот единственный, самый желанный луч света в моём сознании и скажу, что это от него, но промахнусь надеждой?

Мужчина уже открыл пассажирскую дверь, пока я забыла, как дышать.

Чем-то шуршит...

За широкой спиной не вижу, но отчётливо слышу какую-то обёртку, напоминающую...

Букет.

Мужчина вытащил из машины большой, неуклюжий букет, завернутый в грубую коричневую бумагу.



Тюльпаны.
Белые.



Они выглядели как изящный подарок, а как что-то такое, что пробуждает жизнь.

Его жизнь.

Приблизился.
Протянул букет, не произнося больше слов.

Его действия были точными, лишенными всякой лишней эмоции, как у человека, выполняющего давно известный алгоритм.

Я приняла автоматически.
Шелк ночной сорочки тут же промок от конденсата на стеблях и бумаге.

Вес был неожиданным, физическим, он приземлил меня в эту реальность, от которой нельзя было отмахнуться.

Среди тюльпанов лежала маленькая, плотная карточка, без конверта.

Я не смотрела на нее.
Я смотрела на мужчину, и в его усталых, малознакомых глазах я увидела теперь не неуловимое, а конкретное: абсолютную, выученную до автоматизма профессиональную отстраненность.

–От него. – тихо сказал мужчина, словно отвечая на мой незаконченный вопрос.

Носы его туфель развернулись к машине, пожелав что-то типа: «Доброй ночи» и исчезнув за воротами двора, но я совсем уже не слушала и не замечала мир вокруг.

Я всё стояла в распахнутой двери, прижимая к груди хрустящую бумагу.
Холодные стебли были влажными.

Закрываю дверь, облокотившись о неё спиной и медленно сползла на пол, не выпуская букета.

Слёз не было.
Был смех.

Тихий, счастливый, нервный смех облегчения, который вырвался из самой глубины.

Прижимаю лицо к прохладным лепесткам.

–«Он жив.» – кричит душа.

И он помнил про мои глупые, белые тюльпаны.

Этот жест был ярче любой открытки, убедительнее любого телефонного звонка.

Это был шифр, предназначенный только мне.
Знак, пробившийся сквозь тьму моих переживаний.

Букет пах свежей землей, весенним холодом и, или у меня совсем уже поехала крыша, Пчёлкиным.

Я сидела на холодном кафельном полу, хихикая и прижимая эти невероятно откуда взявшиеся в последних днях сентября тюльпаны, пока в мой нос не ударился картон, про который я совсем забыла.

Аккуратно, самыми кончиками пальцев вытягиваю небольшое, плотное послание, написанное от руки:


«Про французские духи я тоже запомнил.»
П.