Бригада: Предубеждение

Покой был первой вещью, которую я заметила.

Не тишина спокойствия, а густая, тяжелая, словно пыль на старых портьерах.

Открываю глаза, и взгляд медленно скользил по потолку с облупившейся лепниной.

Этот дом.
Старый дом в дачном посёлке, где мы пряталась.

Осторожно, словно движением в воде, я поднялась с кровати в спальне.

Пол скрипел под ногами, заставляя замирать на секунду.

Все ещё сон, подсказывает сердце.
Такой же нечеткий и выцветший, как фотографии на стене.

Я натянула на плечи слишком легкое для этой прохлады пальто и подошла к двери.

Здесь сон должен оборваться.

В реальности за этой дверью был только пустой коридор, запах старых вещей и слабый свет из окна на кухне.

Толкаю входную дверь из который виднеется просвет, и дерево подало знакомый скрип.

Но в ту же секунду холодное, круглое, неоспоримо металлическое коснулось спины между лопаток.

Дуло.
Форма, которую нельзя спутать ни с чем.

Я не двинулась.

Не крикнула.

Сердце стало биться так, что звенело в ушах, но тело было каменным.

Я знала, кто его держит.

Знала вес этого пистолета, знала высоту, на которой он держится, знала даже молчание человека за ним.

Это молчание было частью моей последней жизни.

–«Витя». – хотелось сказать, но голос не слушался.

Это сон.
Это обязательно сон.

Ведь он был единственным человеком, кому я сейчас доверяла.

И он — единственный, кому я никогда не могла представить этот холод у своей спины.

–Не оборачивайся. – произнёс голос.

Тот самый.
Спокойный, глубокий, с той легкой усталостью в интонации, которая всегда успокаивала.

Теперь он резал, как лезвие.

Ощущение металла не менялось, оно оставалось неподвижной точкой в пространстве, точкой отсчета новой, чудовищной реальности.

Дыхание за спиной было ровным, почти бесшумным.

Я всегда знала, что он умеет ждать.
Эта способность стоила мне жизни раньше — а теперь, похоже, стоила снова.

–«Это кошмар». – пыталось убедить сознание, глядя на щель в не плотно закрытой двери, на полоску пасмурного света из внешнего мира.

Но текстура дерева под ладонью, запах сырой древесины и старой штукатурки были слишком подробными, слишком материальными.

Сны не бывают такими цельными.
Они рассыпаются на границах.

–Почему? – выдохнула я наконец, и слово было похоже не на вопрос, а на признание.

Пол под ногами продолжал скрипеть, даже под его весом.

Это был единственный звук, кроме моего собственного дыхания, ставшего слишком шумным в этой внезапной тишине.

Дом, наше последний убежище, превратился в клетку с одним выходом, и тот выход был под контролем человека, который знал мои слабые места.

Он знал, что я не убегу, не попытаюсь вырваться.

Не потому, что не смогу, а потому что в этот момент понимала: любое движение будет последним, и этот последний шаг я уже сделала давно.

Давно, когда позволила ему войти в свою жизнь.



Глаза распахиваются резким движением.

Мне нечем дышать, словно выкачали весь кислород в комнате.

Мутными оттенками ловлю потолок незнакомой обстановки и понимаю, что я и вправду спала всё это время.

Хватаю желанный воздух ртом, ловя себя на том, что тут невероятно жарко.

–«Печка». – всплывает в памяти.

Также понимаю, что проснулась я одна, как минимум потому, что свободного места слишком много.

Медленно, ещё скованная ночным страхом, поворачиваю голову в сторону и вижу расплывчатый силуэт — Пчёлкин стоял у окна с пистолетом в руках, осторожно выглядывая на улицу.

Он обернулся, услышав мой прерывистый вдох.

Его лицо в утренних сумерках было напряжённым, почти чужим, но увидев меня, он на мгновение смягчился.

Палец отошёл от спускового крючка.

–Проснулась. Хорошо. – его голос был хриплым от бессонницы.

Я с трудом оторвала голову от подушки, тело ныло, будто меня тайком били всю ночь.

В комнате стоял тяжёлый запах пыли, пота и металла — запах страха, который уже успел въесться в стены этого убежища.

Я медленно села, опираясь на локоть.

–Что там? – выдохнула, кивнув в сторону окна.

Пчёлкин снова прильнул к щели между досками, закрывавшими стекло.
Пистолет в его руке казался теперь не оружием, а просто тяжёлым, бесполезным куском железа.

–Соседи решили уехать сранья. – он провёл свободной рукой по лицу, и в этом жесте сквозь усталость читалась знакомая решимость.

–Ты хоть поспал? – тихо спрашиваю, почти убирая жалость из голоса.

–С тобой попробуй выспаться... – убирает оружие за пазуху и лениво ухмыляется – Весь бок мне отбила коленями.

Я попыталась улыбнуться, но получилось что-то кривое и горькое.

Поднялась, ноги дрожали, но я сделала несколько шагов к окну, к нему.

Взгляд за досками был узким, как в бинокль. Улица пустынна.
Ранний туман клубился над разбитой дорогой, и в нем медленно растворялся старый грузовик, увозящий тех "соседей".

Ни звука, только далекий скрежет двигателя, стирающийся с расстоянием.

Наш мир сжался до размеров этой комнаты с печкой.

–Что будем делать? – спросила я, не отрываясь от щели.

Витя молчал, а потом его плечо коснулось моего.
Тепло, реальное и простое, против холодного металла у его груди.

–Ждать. Вариться в этой каше, пока она не загустеет. – он взял мою руку, быстро, почти неловко, и положил ее на спусковую скобу пистолета, еще теплого от его тела – И держать это, если придётся... Помнишь, как пользоваться?

Я не отдернула руку.
Просто почувствовала вес, баланс, пугающую готовность этого предмета.

Знание оказалось тяжелее, чем сам металл.

–Если придётся наставить дуло на кого-то, то делать это уверенно. – цитирую его нравоучения.

Поднимаю сонные глаза в его сильно уставшие и ловлю мелкие морщинки в их уголках от улыбки.

–Умница. – легко выдохнул он.

И направился к кухне.

–Тут даже есть твой противный кофе... – сказал вдруг – Из последних запасов. – оборачивается и смотрит в упор –Только не спрашивай, какой это год.

Внезапно давлюсь смехом от его выражения лица, смешенного с щенячьей нежностью и мальчишечьей глупостью.

Витя двинулся к печке, и я наблюдала, как его плечи, еще напряженные, постепенно опускаются, смиряясь с простой, почти мирной задачей.

Шум растопки, запах сырых дров и будущего кофе стали первыми звуками нового дня — не бегства, не выживания, а просто медленного, осторожного продолжения.

Делаю неуверенные шаги в его сторону, понимая, что нужно задать более важный вопрос и совершить куда важнее действия чем кофе.

–Пчёлкин...

Он поднимает глаза, на которые неряшливо падают его шевелюра, закрывая синеву у зрачка, а руками принимает протянутый пистолет обратно.

–Я хочу в туалет.

–Не удивила, лять... – цокает и закатывает глаза.

Почти вспыхивают от такой реакции и уже хочу сильно вывалиться на него, взрываясь в фактах о физиологии человека.

–Я тебе чем помощник? Ладони подставить?

–Я тебя сейчас покусаю... – давлю самым убийственным взглядом, пока он поднимается с корточек и в ответ давит высотой роста – Хотя бы, где он, покажи, будь так любезен!

–Обуйся для начала. – молча проходит мимо, поднимая свой плащ с кресла.

Непонятливо на него смотрю, не совсем понимая задания.

Минута терпения и он оборачивается, понимая, что я так и не двинулась с места.

–Хорошая моя, если ты не заметила, туалет в "пентхаусе" не предусмотрен.

–Значит...на улицу? – голос звучит слабее, чем хотелось бы, выдавая всю мою растерянность.

Он молча кивает, уже натягивая плащ.

Я покорно ищу свои полусапожки, судорожно соображая, куда же он меня поведёт.

Мысли о том, что придется выйти за пределы этих стен, туда, где еще пахнет вчерашним вечером и опасностью, заставляют сердце биться чаще.
Но потребность тела – вещь неумолимая, перечеркивающая даже самый стойкий страх.

Пчёлкин, уже одетый, приоткрывает тяжелую дверь.

Холодный утренний воздух врывается внутрь, заставляя меня вздрогнуть.
Он делает нетерпеливый жест, и я выскальзываю наружу, чувствуя, как каблуки вязнут в сырой земле.

Он не ведет меня далеко, лишь обходит угол разрушенного здания, где заросшая крапивой и лопухом стена образует подобие узкого, скрытого от глаз тупика с толи сараем, толи уличным туалетом.

–Здесь. – коротко бросает он и, сам того брезгуя, открывает зловещую дверцу.


Надеюсь, мне не стоит вам описывать всю красоту и заурядно передавать запахи этой не мысленной картины дачного, уличного туалета.

–Надеюсь, ты шутишь... – к горлу подкатывает комок неприятного желча желудка.

–Сказала бы, если б шутил. – голос у него плоский, безразличный – Или у тебя есть волшебная альтернатива?

Я заглянула внутрь.
Полумрак, прогнившие доски, чёрное отверстие в земле.
Ветер шевелил крапиву у порога, и этот шорох казался насмешкой.

Физиологическая нужда, еще минуту назад такая властная, отступила перед волной брезгливого ужаса.
Но тело не обманешь.
Оно снова напомнило о себе тупым, настойчивым давлением.

Витя закурил, всем видом показывая, что это мой личный ад и разбираться с ним мне одной.

Эта его отстраненность в итоге и решила дело.

Стоять здесь, жаловаться и молить о пощаде было унизительнее, чем просто сделать то, что необходимо.

Я, стиснув зубы, шагнула за зловещий косяк, стараясь дышать ртом и не смотреть вниз.

Дверцу, конечно же, закрывать я не собираюсь.
Ещё не хватало оступиться в темноте...

Закидываю руки к пуговке брюк, намереваясь её расстегнуть, но сразу же останавливаюсь, понимая, что этот жук просто пялится на меня, медленно затягиваясь дымом.

–Ты не мог бы отвернуться? – с самым нежным и доброжелательным тоном задаю вопрос, склоняя голову в бок и сильно натянуто улыбаясь.

–А тебе есть, чем меня там удивить?

–Пчёлкин! – выдавливаю я, и моя сладкая улыбка трескается – Пожалуйста...

Он тяжело вздыхает и цокает, будто я прошу его сдвинуть гору, и наконец поворачивается спиной, продолжая курить.

Его плащ, темный и мокрый по краям от росы, кажется теперь единственной стеной в этом хлипком мире.

Я быстро расстегиваю пуговицу, отводя взгляд в щель между прогнивших досок, где виднеется кусок мокрого неба.

Процесс отвратителен, унизителен и бесконечно долог.

Каждый шорох, каждый скрип древесины кажется оглушительным.
Я думаю о том, чтобы провалиться сквозь эту землю, лишь бы не слышать собственное дыхание и не чувствовать, как его спина, неподвижная в трех метрах, молчаливо свидетельствует обо всем этом.

Когда я наконец выбираюсь наружу, подошвы скользят по сырой траве.
Я избегаю смотреть на него, торопливо справляясь с застежкой.

В горле стоит тот же ком, но теперь к нему примешивается странное, пустое облегчение.

–Это было просто отвра...!

Моё высказывание об ситуации быстро прервала мужская ладонь, которая в момент запечатывает мой рот, не давая и промычать.

Сильно тащит на себя, отступая обратно в тупик, будто прячась.

Принимаю это за какую-то очередную шутку, но поднимая глаза, понимаю все положение дел по лицу.

Пульс в ту же секунду бешено подскакивает, а синие глаза напротив расширяются от осознания ситуации — нас нашли.

До невозможности напрягаю слух и слышу отчётливо — кто-то находится возле машины, которая уже совсем не спрятана под непонятной тканью и отросшими ветками.

Ладонь Витя была шершавой и пахла табаком и сыростью.
Он прижал меня к холодной, облупившейся штукатурке стены, и его тело стало жестким, как пружина.

Из-за угла полуразрушенного дома донеслись приглушенные голоса — невнятное бормотание, словно говорили по телефону, прерываемое скрипом половиц.

Буквально минута и некий уже внутри дома.

Мы замерли, слившись с тенью сарая, и я почувствовала, как дрожь, уже не от брезгливости, а от животного страха, прокатывается по спине.

Витя медленно, с невероятной осторожностью отпустил мои губы и жестом, не требующим слов, указал на узкую щель между нашей укрывающей стеной и соседним забором.

–Ты заводи машину... – одними губами произносит, медленно доставая пистолет из-за пазухи и поднимая ключи от авто – А я за тобой.

Сильно мотаю головой из стороны в сторону в диком отказе.

–Я не смогу! – тише ветра шепчу – Вдруг он услыши...

–Немцова, блять! – его глаза почти наливаются красным, пока я продолжаю мотать лицом, а он одним движением останавливает меня за крепкий захват нижней челюсти –Хоть раз сделай что-то сразу и без споров!

Верхушка пистолета поднимается, и он дулом, холодного металла, показывает в сторону отступления, пока шаги в доме усиливаются.

Сильно сглатываю, на секунду зажмуривая глаза, делаю глубокий вздох и по итогу...

Киваю в готовности, хватая ключи.

Путь отступал к глухой части участка, заросшей колючим крыжовником.

Он кивнул.

Шаги в доме стали отчетливее, кто-то тяжело спускался в кухне.

Мы двинулись, пригнувшись, я впереди, он — в пол-оборота за мной.

Сильно стараюсь ставить ноги туда, где бы не хрустнула какая-то ветка.

Крапива жглась через тонкую ткань брюк, цеплялась за руки.
Я думала только о том, чтобы не споткнуться, не издать звука, чтобы это бесшумное, унизительное бегство наконец закончилось.

Мы обогнули ещё один угол, и перед нами открылся забор с прогнившей доской.

Первый шаг Витя сделал не в щель, а прямо через кусты, с тихим, влажным шелестом.

Я, закусив губу, ринулась следом, и колючки крыжовника впились в пальто, словно цепкие пальцы.

Со стороны дома громко хлопнула дверь, и голос, хриплый и уверенный, рявкнул:

–Смотри вокруг!

Адреналин ударил в виски, заставив забыть про царапины.

Мы метнулись за угол сарая, и перед нами открылся слепой, заваленный ржавым железом проход к Мерседесу.

Машина стояла в пяти метрах, но эти метры были чистой открытой площадкой.

Витя резко развернулся ко мне, упёрся взглядом в глаза и толкнул в сторону бампера, сам же остался у стены, прикрывая меня спиной и подняв пистолет на уровень груди.

Его лицо было каменным.

Я подбежала к водительской двери, руки тряслись так, что ключ трижды промахнулся мимо замка.

Сзади раздался резкий окрик:

–Стой!

А затем...

Глухой, оглушающий выстрел.

Не оглядываясь, я впихнула ключ, повернула его.

Двигатель взревел, чихая и кашляя.

В зеркало заднего вида мельком увидела, как Пчёлкин, не стреляя в ответ, бежит ко мне, пригибаясь, максимально быстро прыгая на пассажирское, а из-за угла дома выскакивает крупная фигура в тёмном.

Дверца захлопнулась, я ударила по газам, и Мерс рванул вперёд, сминая засохшие стебли бурьяна и ловя новые пули в металл.

Правая фара со звоном разбилась о столб забора, когда я на панике вырулила совершенно не в ту сторону.

Машина, вынырнув из-под тряпки и веток, выкатилась на разбитую колею, ведущую в сторону выезда из посёлка, откуда мы и приехали.

Сзади ещё дважды блеснул огонь и прогремели выстрелы, но мы уже ныряли под развилки и переулки дач.

В салоне пахло бензином, страхом и едким дымом.

Я давила на педаль, почти не видя дороги в отступающих сумерках.

Витя, тяжело дыша, обернулся, всматриваясь в темноту за задним стеклом.

–Сворачивай на старую лесовозную, – хрипло приказал он, перезаряжая пистолет отрывистым, привычным движением – Здесь они и на уазике не пройдут.

Я кивнула, сжимая руль так, что кости побелели.

Тряска убаюкивала дикий ритм сердца, но в ушах всё ещё стоял тот первый хлопок и его шёпот: «Немцова, блять».

Теперь это звучало не как ругань, а как единственная возможная в этом аду правда.

Нужно было просто ехать.

Ехать и не оглядываться.

Дорога петляла между сгнивших лесопилок, уводя вглубь чащи.
Я вела машину автоматически, сверяясь с мелькающими в памяти ориентирами: развалившийся мост через ручей, огрызок бетонной трубы, затем поворот на грунтовую колею, заросшую молодым осинником.

Витя молчал.
Его дыхание постепенно утихало, лишь пальцы всё ещё нервно перебирали обойму.

Я знала, что он высчитывает расстояния, варианты, возможные точки встречи с остальными.
Его мозг работал как компьютер в режиме войны, отсекая эмоции как лишний балласт.

В этой холодной эффективности было больше ужаса, чем в выстрелах.

Мерседес, казалось, понимал задачу.
Он глухо урчал на подъёмах, но не капризничал, принимая удары камней на крепкую подвеску.

Каждый новый поворот, скрывавший нас от прямой видимости, был маленькой победой. Но победой временной.

Наконец, мы выехали на старую лесовозную дорогу — широкую, но забытую, с полуразрушенными указателями.
Здесь мы были менее заметны, но и более предсказуемы.

Витя, вытянувшись в мою сторону, одним движением выключил свет, и мы продолжили путь в утренней темноте, ориентируясь по сиянию неба над просветом между деревьями.

Скорость стала врагом.
Теперь главным было не оставлять следов.

Я смотрела на полоску дороги перед собой и думала об одной простой вещи: о том, что ключ всё-таки повернулся в замке, о том, что двигатель завелся, о том, что колеса оторвались от земли...

Эти мелкие, технические факты были сейчас единственными островками реальности.
Они не позволяли сознанию скатиться в ту черную яму, где уже лежало понимание произошедшего.

Где уже звучал тот голос и виднелось лицо Пчёлкина в зеркале.

Мы ехали.
И это было всё.

Дорога пошла под уклон, и двигатель на секунду взвыл в натяг, будто протестуя против спуска в эту сырую, поросшую папоротником ложбину.

Запах гнилой древесины и влажной земли просочился даже в салон.

Пчёлкин наконец оторвал взгляд от пустого пространства за лобовым стеклом и кивком указал вправо, на едва заметный разрыв в стене кустарника.

Я свернула, и ветви с глухим скрежетом провели по боковинам машины, оставляя на глянце царапины и комья мха.

Это был не путь, а пробоина в чаще.
Мерседес нырнул в нее.

Мы двигались теперь по старой волокуше, давно заросшей и забытой.

Стволы по обеим сторонам смыкались так плотно, что в салоне стало почти темно.
Сквозь переплетение ветвей пробивался лишь жидкий, зеленоватый свет.

Витя приоткрыл окно, и в машину ворвался густой хор птиц и треск сучьев под колесами.

Прислушивался.
Не к птицам, а к пространству за этим шумом — к далекому гулу, которого не было, к тишине, которая могла в любой момент лопнуть.

Он вытащил из кобуры пистолет, дослал патрон в патронник и положил оружие на сиденье, между нами.

Жест был простой, будничный, как проверка документов.

Этот холодный металл на потертой кожей сиденья был теперь центром нашего маленького мира.
Всё остальное — деревья, небо, даже мое собственное тело за рулем — казалось чем-то периферийным, второстепенным.

Мы выехали на небольшую поляну, заросшую бурьяном и усеянную черными, прогоревшими кострищами.
Посреди нее стоял полуразвалившийся вагончик, когда-то, видимо, бывший бытовкой лесорубов.
Крыша провалилась, окна зияли дырами.

Витя мотнул головой в его сторону.

–Здесь. – сказал он первое за полчаса слово.

Голос у него был хриплый, лишенный интонации, как будто он долго не пользовался им по прямому назначению.

Я заглушила двигатель.
Тишина, обрушившаяся на нас, была оглушительной и физически плотной.

В ушах зазвенело от внезапного отсутствия гула.

Он вышел, не оглядываясь, и мягко, почти бесшумно, зашагал к вагончику, растворяясь в его темном проеме.

Я осталась сидеть, прислушиваясь к тиканью остывающего мотора и к стуку собственного сердца.

Ключ всё еще торчал в замке зажигания.
Я снова и снова повторяла про себя цепочку: ключ, поворот, стартер, вибрация.

Это был мой щит.
Пока я могла удерживать в голове эту простую механическую последовательность, лицо в зеркале не имело власти.

Я глубоко вдохнула, пахнувшую пылью и страхом, и потянулась к ручке двери.

Выйдя наружу, я начала жадно хватать воздух ртом, словно и не дышала всё это время.

Сзади послышались мужские шаги:

–Вроде чисто...

Я обернулась, заглядывая в его лицо.

Кто же мог подумать, что сейчас это самое желаемое лицо в моей жизни?

Особенно то, что оно цело и невредимо рядом со мной.

Он стоял, заслоняя собой вагончик и полоску грязного рассвета за ним, и смотрел куда-то поверх моей головы, будто прислушиваясь к чему-то вдали.

Его черты, резкие и уставшие, казались сейчас воплощением надежности.

Просто потому, что они были здесь.
Потому что он дышал, и грудь под потертым плащом равномерно поднималась, и в его присутствии было хоть какое-то подобие твердой почвы под ногами.

Подбородком кивает обратно на машину, и я возвращаюсь на водительское, только вот мотор заводить совсем не собираюсь.
Да и сам Витя, усевшись обратно, команды не даёт.

Мы просто сидим в желанной тишине.
Пока он не перебивает её «остроумной» шуткой:

–Надо же, – его голос прозвучал хрипловато, но с привычной едва уловимой усмешкой – Сидим, как два дурака, у брошенного вагончика посреди чёрт-те чего!Прямо готовая декорация для дешёвого постапокалипсиса.

Потянулся к бардачку, достал помятую пачку сигарет, стряхнул одну и закурил, не предлагая мне.

Хотя, я была бы совсем не прочь...

Дым, едкий и густой, медленно поплыл в стоячем воздухе кабины.
Этот запах, раньше казавшийся мне отталкивающим, теперь пах почти что роскошью — признаком паузы, передышки, момента, который принадлежит только нам, пусть и в таком вот кривом, искалеченном мире.

–Идей, кстати, действительно нет. – продолжил он, глядя на тлеющий кончик – Куда бежать — понятия не имею. Все маршруты, что были, теперь под большим вопросом. – сделал глубокую затяжку, и в его глазах, уставших и внимательных, мелькнуло что-то тяжёлое, не для шуток – Так что просто посидим, пока не решим, что делать. Или пока "оно" само не решит за нас.

Я кивнула, не в силах выдавить ни слова.

Его присутствие, эта близость, от которой сжималось горло, была одновременно и якорем, и открытой раной.

Каждая деталь — загрубевшие пальцы, держащие сигарету, не бритая щетина на щеках, медленное движение грудной клетки — казалась сейчас бесценной и хрупкой.

Мы вырвались.
Мы здесь.

И этот залитый грязным рассветом клочок пространства был нашим единственным и ненадёжным царством.

Он вдруг повернул голову и посмотрел на меня прямо — впервые за всё это утро.

Не сквозь, не поверх, а именно увидел.

–Ты как? – спросил просто, без намёка на иронию.

И в этом простом вопросе было всё: и понимание, и внимание, и та тихая, невысказанная солидарность, которая теперь заменяла нам всё на свете.

Я просто снова кивнула, и этого оказалось достаточно.

Потому что слова были лишними.
Потому что мы дышали одним и тем же воздухом, пропитанным страхом, дымом и смутной, едва теплящейся надеждой.

–Чего...даже есть не хочешь?

Резко оборачиваюсь на него приоткрывая рот.

Его глаза горели самым тёплым теплом, а губы сложились в искреннюю улыбку, которую я не просто люблю, я уже начинаю её обожать.

Я потянулась к пакету с едой на заднее сидение, где и оставляла.

Движения всё ещё скованные, будто каждое из них требовало отдельного приказа.

Рука дрогнула, и он, не говоря ни слова, выкинул бычок в окно и мягко забрал пакет из моих пальцев.
Развязал узел, достал кусок оставшегося и погрызенного мною хлеба, палку нетронутой колбасы.
Разломил хлеб пополам, молча протянул мне.

Его пальцы слегка коснулись моих ладоней, и это прикосновение было твёрдым и реальным, точка опоры в зыбком мире.

Я приняла еду, откусила.

Вкус был никаким, словно пепел, но процесс жевания заставил тело вспомнить о простых нуждах.

Я видела, как он наблюдает краем глаза, пока сам ест быстрыми, экономичными движениями.

Он не торопил, просто ждал.

Свет становился яснее, грязно-жёлтые полосы рассвета расползались по стенам нашего убежища, выхватывая из полумрака ржавые трубы и пыльные стёкла.

–То не заткнёшь, когда надо, то слова вымолвить из неё невозможно... – почти смеясь заверяет.

–Ты шам попросил хоть раз сделай что-то шразу и без шпоров. – жую большой кусок и, в самом некрасивом способе, шмыгаю носом.

Он фыркнул, откусил от своей половины, и жевал, глядя куда-то в пространство за лобовым стеклом.

Молчание снова повисло, между нами, но теперь оно было другим — не тяжёлым и леденящим, а почти мирным, заполненным простыми звуками: хрустом хлеба, тихим дыханием, далёким криком птицы.

–Ладно, – наконец сказал он, смахнув крошки с колен. – С этим разберёмся. Сначала дождись, пока в тебе это хоть чуть-чуть переварится.

Я кивнула, доедая свой кусок.

Тело понемногу сдавалось, напряжение медленно уступало место усталости, тяжелой и ватной.

Я откинулась на сиденье, позволив спине прижаться к холодной ткани.

Взгляд скользнул по его профилю, по знакомой линии скулы и подбородка, покрытой легкой щетиной.

В этом простом, усталом лице была какая-то необъяснимая надёжность.

–Спасибо. – выдохнула я так тихо, что сама почти не расслышала.

Он просто мотнул головой, коротко и ясно, будто отмахнулся от ненужных формальностей.

–Спасибо в карман не положишь, Немцова.

Хитрый, совсем лисий взгляд обрушивается на моё лицо в пол-оборота, нацепляя такую же ухмылку.

–Вот еслиб ты предложила перейти на заднее сиденье и...хорошо пообниматься в знак благодарности...

Светлые брови игриво шевелятся, а я тупо смотрю на него, желая пальцем у виска покрутить.

–«Как он вообще настроение контролирует?».

Поднимаю ладонь и неуклюже вытираю рот от крошек, хватаясь за ручку двери, выпрыгивая наружу.

–Да хоро-о-ош ты! – слышу за спиной, уже захлопывая дверь.

Каблуки вновь проваливаются в землю, пока я огибаю морду машины, направляясь к пассажирской двери.

–Сколько можно сопли жевать, – он уже покинул авто, улыбаясь во все тридцать три также идя ко мне на встречу, почти смеясь – Нужно же хоть как-то развлекать...

Не даю договорить, быстро впечатываюсь в его грудь и скрещивая руки за его спиной, обнимая с такой силой, что пальцы начинают хрустеть от надрыва.

Он на мгновение замер, и я почувствовала, как его дыхание спотыкается.

Весь мир, казалось, замер вместе с нами утопая в этом странном моменте и вообще странной ситуации — самой странной и такой желанной ситуации...

Мужские руки обняли меня в ответ — не сразу, а медленно, будто проверяя реальность этого жеста.

Одна ладонь легла на мою спину, вторая сомкнулась на затылке, прижимая мое лицо к груди сильнее.

От неё пахло бензином, сигаретами, холодным ветром и им — простым, нежным Витей Пчёлкеным.

Мы стояли так, не двигаясь, посреди ржавого вагончика и грязного рассвета.

Не было ни пошлости, ни игривости, только молчаливое признание того, что мы оба на грани.

Что этот контакт — не шалость, а необходимость, последняя нить, связывающая с чем-то нормальным.

Я зажмурилась, и мир сузился до стука его сердца под ухом и грубой ткани под щекой.

Он глубже вдохнул, и его пальцы слегка сжали мои волосы.

–Как же хорошо, что ты захотела в туалет...

Хихикаю, пряча нос в мужской рубашке, чем щекочу его тело.

–Всё, хватит, – прошептал он хрипло, но не отпускал – А то я сейчас размякну окончательно, и кто тогда будет тебя подначивать?

В его голосе не было насмешки, только усталая нежность, которую он тут же попытался спрятать.

Наконец, он отстранился, но руки остались на моих плечах.

Взгляд его был серьёзным и очень уставшим.

–Ладно, Немцова. – оглядываю его прекрасное лицо, которое я будто некогда и не замечала – Это и вправду лучшее «спасибо»...

Улыбаюсь, что есть силы, обнажая зубы.

Это, наверное, как бы странно не звучало, одно и самых лучших моментов в моей не сильно длинной, но богатой на печали и невзгоды жизни.

Не сразу понимаю откуда звук, но Витя, который сразу его распознал, напрягается всем телом, оборачиваясь в сторону машины, откуда и доносилось сильное пиликанье телефона.

Мы застыли, звук телефонного звонка казался криком из прошлой жизни, резким и неуместным здесь, среди ржавых труб и пыльных стекол.

Витя медленно отпустил мои плечи, его лицо мгновенно стало жестким и сосредоточенным.

Он шагнул к машине, движением быстрым и привычным, будто возвращаясь в роль, от которой мы только на минуту оторвались.

Я последовала за ним, чувствуя, как тепло от его тела уходит, а на его место возвращается тревожная, холодная реальность.

Он открыл дверь, взял телефон с панели.

Не глядя на экран, он перевел взгляд на меня, короткий и без слов: Это может быть всё.

И нажал ответ.

–Слушаю. – сказал он голосом, который я раньше не слышала — низким, полностью отрезанным от нашего рассвета и от хруста хлеба.

Я стояла рядом, не двигаясь, пытаясь понять что-то по его профилю, но он слушал молча, только пальцы слегка сжали корпус телефона.

–Знаю, – он бросил после долгой паузы – Да, мы здесь. Время есть...

Он выключил звонок, не сказав больше ничего, и положил телефон обратно на панель.
Повернулся ко мне, и в его взгляде уже не было ни игривости, ни той усталой нежности.

Было решение, и тяжелое знание.

–За тобой скоро приедут. – сказал он просто, будто больше мне знать и не надо.

Сильно напрягаю брови, пока в голову влетает рой мысль.

Пчёлкин, как ни в чём небывало, достаёт новую сигарету и поджигает, медленно выпуская первую затяжку через нос, облокотившись на машину.

Моя голова в момент хочет и взорваться и просто уже отключиться от таких неожиданных фактов, которые взялись почти из неоткуда.

–В каком смысле? – в самой грубой манере спрашиваю, вставая перед ним.

Он посмотрел на меня сквозь дым, и его глаза были пустыми, как два отработанных патрона.

–В прямом. – новая затяжка – Это был Мельников, и он... – делает мимолётную паузу, словно хочет очень смачно выругаться – Хрен знает откуда узнал и про тебя... Что ты тут со мной в этой истории.

Я почувствовала, как земля уходит из-под ног, но не буквально.

Просто весь этот клочок пространства — ржавый вагончик, грязный рассвет, остаток хлеба на сиденье — вдруг накренился и поплыл.

Я схватилась за холодный металл крыши машины.

–Через время здесь будет машина. Ты едешь с ними.

Меня совсем не интересовало, как он мог узнать, хотя прекрасно понимаю, что был из первых узнавших, как он вообще вычислил этот телефон с богом забытым номером, как он понял, где мы находимся и как вообще мне теперь жить с этой мыслью, ведь сейчас меня интересовало одно...

–А ты? – выдавила я почти последний воздух.

Кажется, я даже не моргаю, в упор заглядывая в его лицо, пытаясь хоть что-то прочитать в этих чертах.

Он потянулся, медленно, как будто кости ныли.
Дым от сигареты стлался по ветру серой лентой.

–Не волнуйся, Немцова. – он сказал вдруг, не глядя на меня, окидывая взглядом горизонт за мною – С этим тоже разберёмся.

–Нихрена подобного, Пчёлкин! – взрываюсь в секунду – Ты поедешь с нами и это даже не обсуждается! Я не брошу тебя в такой момент, можешь даже не надеяться! – глаза щиплет от обиды, а губа почти трясётся – После всего, что произошло с нами ты предлагаешь мне просто свалить и кинуть тебя? Ну уж нет, дорогой... Я такого себе не позволю!

–Это всё и произошло с нами из-за меня, дура ты! – хватает мои плечи, останавливая мою истерику – Ты бы тут даже не оказалась, если бы просто поехала домой на своей машине, понимаешь? – добавляет спокойно в моё лицо.

–Понимаешь? – повторил он тише, и в этой тишине прозвучала вся тяжесть его вины.

Его пальцы разжали мои плечи, оставив на коже холодные отпечатки.

–Ты едешь, потому что иначе всё это было зря. Все эти погони, все эти... – он не договорил, махнув рукой, словно отмахиваясь от призрака нашего общего «почти».

Я молчала.

Слова закончились, осталась только пустота, которая заполняла легкие вместо воздуха и одинокая слеза, медленно спускающаяся по моей щеке.

Он был прав, и от этой правоты тошнило.

Я оказалась здесь из-за его мира, его войн, его жизни, которое догнало нас во дворе офиса.

И теперь этот мир диктовал правила.

Он отбросил окурок, раздавил его каблуком на земле с таким окончательным видом, будто давил что-то последнее, а я, почти с самым пустым ощущением на свете плюхнулась спиной на холодный металл Мерседеса, по правое плечо Вити.

Впереди мне открылся вид на который всё это время смотрел он – самый грустный рассвет в жизни.

Витя не шевелился.
Просто стоял, прислушиваясь к далекому шуму города, который начинал просыпаться.

Потом тихо, больше для себя, пробормотал:

–Машина будет через сорок минут. Может, меньше.

Эти слова висели в воздухе, как приговор.

Я закрыла глаза, пытаясь поймать остатки тепла от его плеча, но металл машины и его плащ были одинаково холодными.

Внутри всё сжалось в маленький, твёрдый и безнадёжный комок.

–И что ты будешь делать? – спросила я, не открывая глаз, голосом, в котором не осталось ни силы, ни истерики, только усталая покорность.

–Буду ждать, – ответил просто – Мне тоже надо кое с кем поговорить...

Эти сорок минут.
Последние, что у нас были.

Я хотела сказать что-то важное, что-то, что останется с ним после того, как машина увезёт меня.

Но все слова казались фальшивыми и ненужными.

Этот мир не про слова.

Ветер усилился, подняв с земли вихрь рыжей пыли и мусора.

Рассвет окончательно растворил звёзды, небо стало грязно-серым, без намёка на обещанное солнце.

Время, которого было отведено, казалось, невероятно мало, летела с незаметной скоростью, пока мы оба думали о своём.

Я о том, как же несправедливо всё заканчивается — он, надеюсь, обо мне.

Вдали, за ржавыми заборами, послышался первый за этот день гудок поезда — долгий, тоскливый, будто стонал сам этот забытый край.

Мы продолжали молча стоять, плечом к плечу, пока не услышали приближающийся звук двигателя.

Это был не мягкий рокот Мерседеса, а резкий, грубый храп какого-то внедорожника.
Он появился из туманной дымки рассвета, черный и угловатый, как насекомое.

Витя встал первым, выпрямился, принял привычную жесткую осанку.

Я поднялась следом, чувствуя, как холод металла проникает глубже кожи.

Вдруг он обернулся.
Совсем неожиданно, будто и не собирался, а в последнюю секунду передумал.

Подошёл ко мне вплотную, взял за подбородок, грубо и быстро, и посмотрел прямо в глаза.

Его взгляд был твёрдым, как камень, но где-то в самой глубине, за этой сталью, мерцала одна-единственная искра — не нежности, нет, а какого-то дикого, животного обещания.

–Не сдавай меня, Голубоглазая. – произнёс он тихо, почти беззвучно и подмигнул, сладко улыбаясь. – И себя — тем более.

Фары выхватили наши фигуры, ослепительно белым светом разрезав грязный рассвет.
Чёрный внедорожник без номеров мягко остановился в десяти метрах от нас.

Из нее вышли два человека в одинаковых темных куртках.

Они не спешили, их движения были экономичными и точными.

Пчёлкин шагнул вперёд, встретился с ними на полпути.

Они говорили низко, коротко.

Я не могла разобрать слов, только видела, как один из них бросил взгляд на меня, оценивающий и безучастный.

Пчёлкин ничего не объяснял, не протестовал.
Он просто указал рукой в мою сторону, и это было похоже на передачу груза.

Когда они двинулись ко мне, Витя повернулся и пошёл назад, к своему автомобилю.

Он не обернулся, и я понимала — это прощальный ритуал, четкий и без лишних движений.

Один из мужчин мягко, но недвусмысленно взял меня за локоть.

–Пойдёмте. – сказал без интонации.

Я пошла, не сопротивляясь.

На последних шагах к черной машине я всё же посмотрела назад:

Витя стоял спиной к нам, лицом к своему мерседесу, и снова курил.

Дым смешивался с туманом, делая его фигуру размытой, почти нереальной.

Он уже был частью этого другого мира — мира ржавых труб, грязного рассвета и бесконечного ожидания.

Мужчины усадили меня в заднее сиденье.
Дверь закрылась с глухим щелчком, отрезав последний вид на вагончик и на его силуэт.

В салоне пахло чистотой и новым пластиком.

Это был абсолютно другой воздух.

Двигатель завелся, и мы начали медленно двигаться, оставляя позади это место, которое уже казалось сном.

Я смотрела в боковое окно, пока пейзаж менялся — сначала ржавые заборы и пустыри, потом первые дома, потом обычные улицы с редкими ранними прохожими.

Слеза на щеке высохла, оставив лишь стянутость кожи.

Больше я не плакала.

Он был прав — иначе всё это было зря.

Значит, надо было делать так, как он сказал.

Ехать.
Молчать.
Дышать с этой тяжестью дальше.

Все возвращалось в норму, но внутри у меня ничего не возвращалось.

Там оставался тот холодный металл, тот грустный рассвет и пустой взгляд его глаз, как два отработанных патрона.