[ Day ２ ] ❖ [ Imagine１２ ] // To the sounds of a piano (Shouto Todoroki)
🌌Соулмейт!AU, в котором оба соулмейта с рождения знают одну и ту же песню, причем один знает только одну половину, а второй — другую. За несколько секунд до встречи оба начинают вполголоса напевать отрывок соулмейта.
××××××××××
🌿YOASOBI「Ano Yume wa Nazotte」
https://www.youtube.com/watch?v=29CGsHBpb5I
/песня есть наверху х)/
××××××××××
Хоспаде, я так люблю этот им, вы бы знали.
Игнорируйте тупость текста, я искал нормальный перевод два дня, но безуспешно, поэтому пришлось юзать свои скудные умения перевода песен (именно песен блин). Правда, сколько не пытаюсь, выходит какая-то неясная хрень. К тому же переводила не с японского, а английского, ну а вы понимаете, что получится, если переводить не напрямую, а таким образом. Просто прослушайте песню и держите ее в своей голове, ок? Ну или включите ее фоном.
Ваниль, банальность и слезы — все как я люблю👌
Важно!! Небольшая поправка, связанная с тем, что я не люблю писать о первых знакомствах и описывать, как персонажи влюбляются друг в друга с первого взгляда, пусть это и соулмейты: осознание и, соответственно, вторая половина песни приходят не сразу. То есть соулы могут быть рядом друг с другом хоть полжизни, и даже общаться, но не знать о том, что они родственные души. Спишем это на взаимное расположение планет и звезд или еще какую-нибудь мистику,,,, Просто идея была взята из статьи "Идеи для соулмейт аушек", и мне не хотелось менять ее.
Также я немного не шарю насчет творческих школ, а также игры на фортепиано (да, я гуглила, есть ли разница между пианино и фортепиано хд), а мой однокл, который мне до этого уже помогал с этой темой, меня кинул((падла занятая, что б тебе твое пианино-- кхм, просто предупредила, мало ли.
××××××××××
Светлые коридоры с высокими потолками пусты, словно буквально несколько минут назад по ним не носились туда-сюда толпы людей, занятых своими делами. Кто-то искал нужный кабинет, кто-то просто составлял компанию друзьям из других групп в брождениях от лестницы к лестнице, кто-то в панике проносился по этому самому коридору, спешно заглядывая то в одну дверь, то в другую, спрашивая о том, не видел ли кто преподавателя по пению, который должен был сопровождать свой коллектив на конкурс. Все в какой-то момент смолкло, будто и не было всех этих вечно суетящихся творческих личностей, оставив помещение с белыми стенами пустовать в одиночестве.
Но это только на один час. Ровно до тех пор, пока занятие не закончится, и весь этот поток вновь не хлынет сюда, но уже за тем, чтобы поскорее покинуть школу. Единственное, что нарушало атмосферу полной покинутости — звуки, доносившиеся с других этажей, и без того не совсем приятные, — потому что виртуозами юных музыкантов назвать было нельзя, — так еще и смешивающиеся между собой в необъяснимую симфонию, которая словно доносилась из самих глубин ада: то несчастный эуфориум перескачет на другую ноту, то кто-то собьется с ритма и начнет спешить, прыгая в темпе, словно заяц, — верх и вниз, — не в силах поймать нужный мотив, то какая-нибудь девочка открыто сфальшивит.
И если сюда, на второй этаж, эта какофония доносилась приглушенно и была едва уловима челоческим ухом, то на этаже выше — этаже, где учились в окружении метронома, тюнера и многочисленных инструментов, — громкость была намного выше. А здесь хорошо. Всегда тихо и умиротворенно, лишь иногда слышны голоса учителей и переговоры учеников, оставшихся без присмотра. А все потому, что такие блага как звонкий голос или идеальный слух обитателям этого этажа были незнакомы (хотя, если судить по основной массе учеников-вокалистов и музыкантов, большинство из них тоже были обделены этим). Здесь вместо голоса — умение держать в руке карандаш и делать правильную штриховку, а вместо смычка и медиатора — канцелярский ножик, которым эти самые карандаши точят до такой степени, что его острием можно убить.
Художники — отдельная каста в любой творческой школе. В то время как хоры, танцевальные коллективы и музыкальные ансамбли выигрывают на конкурсах и участвуют в выступлениях на всяких праздниках, принося медали и грамоты, которые потом с гордостью вывешивают на первом этаже, чтобы все видели и знали, какие они молодцы, творцы всегда держатся в стороне от всего этого. Их не зовут на сцену под гром аплодисментов, не просят участвовать в мероприятиях. Праздничные плакаты и стенды — вот все, чем они могут выделиться. Однако душа у юных художников другая. Только на этом этаже можно встретить самых разношерстных людей, один из которых лучше другого. Художники другие. Хотя бы потому, что они смотрят на мир, состоящий из плоскостей и простейших фигур, как они сами говорят.
К дьявольскому оркестру присоединилась измученная скрипка. Порой хотелось встретиться лично с тем человеком, который проектировал здание дома творчества, и спросить, знаком ли он был с такой вещью, как звукоизоляция. Хотя в этом была и своя романтика: где еще можно услышать так много разных голосов и инструментов, находясь в одном здании?
Слабый ветерок щекочет лицо и сдувает волосы с лица. Где-то позади проходит, цокая каблуками, учительница. А может и не учительница вовсе: кого здесь только не бывает. Но ее совсем не волнует, что ты стоишь, оперевшись на подоконник и разложив принадлежности на нем же, потому что она, даже не замедлившись, чтобы приглядеться, чем именно ты занимаешься, проходит мимо, лишь негромко бросив "Смотри, не вывались из окна", на что ты как-то отстраненно, даже не задумываясь над тем, что именно она сказала, отвечаешь едва слышимым хмыканьем.
Из окна прекрасно виден мемориал, самый красивый из тех, что ты когда-либо видела, если так, конечно, можно выразиться: высокая статуя женщины с ребенком в руках, окруженная клумбой. А внизу табличка с надписью, гласящей о авторе сего творения и его смысле. Буквально все — поза, выражение её лица, наполненное хоть и каменной, но все же любовью и теплотой, ее скромное изящество, такое тонкое и хрупкое, воистину женственное и материнское, — в ней говорило о том, что скульптор был либо очень талантлив, либо просто очень дорогим. Этот белый, холодный мрамор содержал в себе и передавал весь смысл материнства, что так красиво изложен на имитированой под золото табличке под ногами женщины.
А что еще делать художнику, когда он чувствует прилив эмоций и следующего за ними вдохновения? Занятия твоей группы закончились еще полчаса назад, домой никто не гонит, да и ты не торопилась — там все равно никого нет до самого вечера. Карандаш и альбом — вот лучшие товарищи и собеседники, особенно если эти собеседники позволяют творить.
Иногда позволяют, а иногда противятся и не желают содействовать творчеству. Каждый предмет ведь живой. Вот и карандаш не всегда позволяет работе идти гладко и так, как нужно. Но сейчас и он непротив, оставляя за собой черный след, повинуясь движениям твоей руки.
Едва склоня голову в сторону, сосредоточенно глядишь на свой набросок, на котором есть лишь голова и верхняя часть тела статуи. Нижняя часть состоит из линий и кружков и пока что мало напоминает ноги. Тени — легкие, только чтобы показать, где потом понадобится штриховать настоящие, едва видимые, — ложатся на лицо и одежду, добавляя объем. Рисование отвлекает, не дает мыслям свернуть с нужной тропы, погружает в собственный мир, в котором художник остается наедине со своим творением, где нет ничего более важного, чем союз человека и его музы, которая и дает ему силы брать в руки свой "инструмент" и творить.
Все вокруг вновь смолкает и исчезает, будто кто-то вдруг выключил все звуки. Даже пения той противно фальшивившей девочки больше не слышно. И эта тишина так приятна и спокойна, что ты невольно прекращаешь цикл "Посмотреть на статую — посмотреть на рисунок", поднимая глаза к небу.
Как и последние несколько дней: ни единого намека на дождь. Да даже такого явления, как облака, словно не существовало. Ты засматриваешься на чистую лазурь небесного полотна, будто ожидаешь от него каких-то резких изменений, но этого, конечно, не происходит.
Барабанишь карандашом, зажатым между пальцами, по поверхности подоконника, подперев щёку рукой, и продолжаешь глядеть куда-то в пустоту, погрузившись в глубины своих бессмысленных мыслей о том и об этом, словно и не была увлечена рисованием едва ли не минуту назад.
— Прекрасные цветы украшают ночное небо, — срывается с твоих губ. Едва слышно, будто боясь спугнуть собственные мысли, — Звуки города окутаны светом…
Мелодия крутится в твоей голове, словно пластинка, повторяясь снова и снова, резко обрываясь и возвращаясь к своему началу. У нее нет конца. По крайней мере, ты еще не знала о том, что же поется во второй половине, потому что об этом знал только тот, кто был предназначен тебе судьбой.
Ты ненавидела эту песню. Ее слова, ритм, то, что она была в твоей голове с самого детства, и тот факт, что эта песня должна вести тебя к какому-то человеку, с которым ты, возможно, и не знакома, и с которым тебе предстояло провести свою жизнь. Но напевать ее, тихо, чтобы никто не слышал, было чем-то особенным, греющим изнутри и наполняюшим силой, даже когда руки сами собой обреченно опускались вниз.
— В этом беззвучном мире, где были только мы вдвоем. Словами, которые я услышала, были «Ты нравишься мне»…
Взгляд снова опустился на бумагу, на карандаш, обездвиженно зажатый между пальцами, затуманенный размышлениями и словами, вновь звучащими в голове.
— Я видела будущее в своих мечтах: летняя ночь с тобой, два силуэта друг рядом с другом…
Ты вновь приоткрываешь губы, вдыхаешь воздух и уже собираешься вымолвить следующую строчку, как вдруг откуда-то снизу, со стороны лестницы, что находилась совсем рядом, хоть и не так громко, но все же отчетливо и ясно, прозвучали звуки клавиш фортепиано.
Ты насторожилась, прислушиваясь к таким мелодичным и приятным слуху звукам, в одно мгновение выбившим из твоей головы все прочие размышления. Детей, учащихся играть на фортепиано всегда было мало, потому что многие из них часто бросали эти занятия, а те, кто оставался и шел до самого конца, можно было по пальцам пересчитать. И играли они не то чтобы идеально и виртуозно. Тех, кто смог бы исполнить нечто подобное, было действительно мало.
Даже учителя, которые уже давно работают с этим инструментом, не всегда отличались особым талантом к игре — ну стукают они быстро по клавишам, успевая прокручивать в голове все ноты и при этом следить за тем, чтобы пальцы не сплетались в узлы, ну и что? Никакой эмоциональности и действительного погружения в смысл мелодии, совершенно сухая подача и такое же отношение к музыке, сплошная посредственность.
Но сейчас... как будто внутри все трепещет и напрягается сильнее и сильнее с каждой новой нотой, словно эта мелодия проникла в самые глубокие уголки души, которые обычно остаются нетронутыми всем остальным, сейчас преисполнены глубиной и звучанием композиции. Тело едва ли не сотрясается от казалось бы приглушенно звучащего с первого этажа звука, будто стоишь рядом с музыкальной установкой, включенной на максимум.
Взгляд упирается туда, куда метнулся при прозвучавшей первой ноте, когда от неожиданности внутри что-то дернулось и оборвалось, прервав все мысли, метавшиеся в глубинах разума. Навождение проходить лишь спустя полминуты, когда из обмякшей от рассредоточенности руки выпадает карандаш, с негромким и глухим стуком ударяясь о поверхность подоконника.
Моргнув пару раз, чтобы окончательно пробудиться и прийти в себя после своеобразного транса, ты возвращаешь одурманенный взгляд на альбом с незаконченным наброском. Подумать только, как можно было так сильно отвлечься на какую-то песенку.
Вот только взяв упавшую канцелярию в руку, что заметно похолоднела от смешанных эмоций, вызванных неизвестно чем, ты так и не смогла сделать ни одного нормального штриха. Все вдохновение исчерпалось, а мысли были где-то там, внизу, рядом с старым фортепиано, за которым кто-то весьма одаренный исполнял все ту же мелодию, упорно не желая играть что-либо еще.
— Когда последний фейерверк поднялся к небу и исчез, это был их сигнал. — тихо напеваешь ты, сама того не осознавая, и, только произнеся эту строчку из той самой надоедливой и нелюбимой песни, признаешь, что она будто написана для этой мелодии.
И ты поешь. Не в слух — про себя, чтобы успевать слушать, как быстро чередуются, обгоняя одна другую, ноты, сливаясь в единый поток, создавая что-то прекрасное и гармоничное, ласкающее слух и душу.
Рисовать совсем расхотелось.
Складывая принадлежности в рюкзак, ты вновь негромко протягиваешь те самые строчки, уже не считая их такими уж и плохими. Спешить было не нужно: идешь медленно, будто ребенок отсчитывая шаги до лестницы, проводишь рукой по всем подоконникам на своем пути, расслабленно смотришь сквозь полуприкрытые веки и все также едва слышно нашептываешь самые знакомые в своей жизни слова, попадая в ритм мелодии с первого этажа. С каждой ступенькой звук становится все громче и громче, и вместе с тем усиливается этот дурманящий эффект, будто загадочный пианист играет вовсе не на фортепиано, а на струнах твоей души, умело дергая за нужные, заставляя поджилки трястись от необъяснимого чувства легкости и тяжести одновременно.
— …Я инстинктивно отворачиваюсь, потому что не смогу забыть те слова, что ты произнес, что все еще звучат, даже сейчас…
Что?..
Вопрос возникает в голове также внезапно, как эта строчка слетает с твоих губ. Ты останавливаешься, вновь выйдя из этого транса, округляешь глаза и буквально слышишь, как громко сердце бьется о ребра где-то внутри. Эти слова появились так резко и неожиданно, что по-началу не вызвали никакого удивления, но стоило им оказаться в воздухе, повиснув на фоне все еще звучащей совсем близко мелодии, как ты поняла, что они исходят от чего-то другого.
Рука, кончиками пальцев который ты проводила по гладкой стене, так и повисла в воздухе, как только ты остановилась, будто тебя обухом по затылку огрели, а все внутренности сжались от напряжения и необъяснимого чувства волнения.
Звуки фортепиано все еще звучат. Все также мелодично и заливисто, будто зовя тебя переступить еще одну ступеньку и идти дальше, на встречу с пианистом, что так умело перебирал длинными пальцами по клавишам, и ты поддаёшься, с трепетом и волнением ступая все дальше и дальше, пока в голове крутятся все новые и новые фразы, до этого не знакомые.
— Я убегу от ночи, я превзойду эту мечту, я хочу достичь этого будущего, — совершенно не осознавая, что говоришь, напеваешь ты.
— …Еще немного, пожалуйста, не останавливайся. Еще немного…
Ты уже не слышишь мелодию, лишь идешь туда, откуда она исходила, идя все быстрее с каждым шагом и говоря еще громче.
— ...Эти слова будут ждать в будущем. Ночь, о которой никто не знает, только для нас двоих…
Голос ломается, становится тише, но ты не замолкаешь, продолжая из последних сил напевать остаток слов, прозвучавших в твоей голове пару секунд назад будто знак свыше, чувствуя, что заплачешь, если замолчишь.
Там, за стеклом дверей актового зала, напротив черного, блестящего от лака фортепиано, сидел тот, кого ты не ожидала увидеть. Ты даже не была лично знакома с ним — лишь знала о том, что Шото Тодороки всего на полгода старше тебя, учится на "музыкальном этаже" и играет так, как никто здесь. О нем говорили все, потому что он буквально знаменитость: сын Старателя, так еще и сам учится в Юэй. Помимо этого у парня был удивительный характер: молчаливый, не имеющий друзей и чем-то загадочный Тодороки, с вечно спокойным и немного холодным взглядом, проедающим насквозь, заставлял учениц стыдливо отводить глаза в сторону, нервно посмеиваясь и тушуясь от смущения.
Девушки, с которыми ты дружила, шептались о нем на занятиях, рисовали его портреты и едва ли не взвизгивали от счастья, когда он проходил мимо или проскальзывал взглядом по ним, а иногда и уговаривали тебя подняться на этаж выше вместе с ними: вдруг повезет встретить его в коридоре или даже пообщаться. Учителя же часто восхищались его творческими способностями. А ты… что ты? Ты никогда не смела вести себя так, как вели себя твои подруги, хоть и соглашалась с тем, что парень с двухцветными волосами и гетерохромией действительно был довольно милым и симпатичным, да и на концерты не ходила. Скорее всего, занятия Тодороки были смежными с твоими, поэтому ты никогда и не слышала, чтобы он играл. Но даже услышав его игру впервые, ты уже была готова сказать, что это лучшее, что ты когда-либо слышала.
Единственной раз, когда ты встретилась с ним, случился, когда ты только пришла в школу и потерялась на том самом третьем этаже, совершенно запутавшись в том, что и где находится. Хорошо, что об этом не знал никто, кроме тебя и самого Шото — иначе тебя бы сразу же разорвали на части, ну или забросали вопросами. Наверное, было глупо думать о том, что у тебя с Тодороки может быть что-то. Он уже, скорее всего, и забыл, как тебя зовут.
Его профиль освещается солнцем, а тело так изящно возвышается над клавишами инструмента, пока руки скользят туда-сюда, стремительно перебирая клавишу за клавишей. При взгляде на него твое сердце пропускает несколько ударов, пускается в ритм мелодии, вновь останавливается, и все это — за считанные секунды. Тело бьет озноб, а ладони дрожат от несуществующего холода, все покрылось мурашками.
Губы парня едва заметно шевелятся, но даже если бы он говорил во весь голос, никто бы не услышал этого. Чувство слуха, до этого притупленное стремлением оказаться здесь, резко вернулось в норму, и теперь ты ясно слышала, насколько громко, отражаясь от стен актового зала, звучит эта мелодия.
Ты оперлась о стену, все еще не замеченная Тодороки, почувствовав, что вот-вот упадешь. Он же все также уверенно играл эту злосчастную композицию, пока не прозвучала последняя нота. Его руки зависли над клавишами, будто он переводил дыхание после долгой игры, а взгляд был устремлен на них же.
Шото сам не понимал, что сейчас произошло. Парень будто не управлял собой: пальцы сами нажимали на нужные клавиши, а слова вырывались изнутри, совершенно не контролируемые им. Мелодия, что он играл уже очень долгое время, никогда не выходила у него так идеально, как сейчас. Тодороки отчаянно пытался переварить все, что с ним только что случилось.
И вдруг он понял, что наконец узнал первую половину своей песни.
— Шото… — едва слышно произнесла ты, но звук твоего голоса отразился от стен и увеличился в несколько раз, в тот момент, когда двухцветный собрался обратить свой непонимающий и удивленный взгляд в твою сторону, быстро сообразив, что последует за резким осознанием целостности своей песни.
Ты все еще не могла сдвинуться с места. Как только Тодороки прекратил играть, вокруг воцарилась мертвая тишина. Он немигающим взглядом смотрел на тебя, жмущуюся к стене и пытающуюся устоять на трясущихся ногах. Его вдруг охватил тот же мандраж, что и тебя, и ты заметила это, даже если он и находился на сцене, а ты — всего лишь возле боковых дверей зала.
Со стороны это могло выглядеть очень странно — вы вдвоем пялитесь друг на друга, будто видите перед собой что-то невероятно удивительное, трясетесь не пойми из-за чего и молчите, будто разом онемели. Ну, так оно и было на самом деле. Ты просто не верила в то, что это произойдет с тобой. Тем более, не верила в то, что твоим соулмейтом будет Шото. В его голове сейчас творилось тоже самое.
— (Т/и)… — вдруг произнес он едва дрогнувшим голосом, спустя, как тебе показалось, час молчания. На деле же прошло не больше минуты, — То есть мы..?
Он не решился произнести последнее слово, но ты все равно поняла, нерешительно кивнув головой, ощущая спиной холодную поверхность стены. Ты все еще молчала, не решаясь вымолвить хоть слово, голова шла кругом. В твоем сознании просто не укладывался тот факт, что ты встретила того, с кем должна быть счастлива, и еще сложнее было принять то, что этот человек — Шото. Такое ведь не может произойти в реальной жизни, верно?
— (Т/и), — вдруг заговорил он, отчего ты вздрогнула. Почему его голос звучит так… взволнованно и обеспокоенно? — Я… настолько ужасный соулмейт?
Сначала ты не поняла, что именно парень имел в виду, но потом рука сама потянулась к твоему лицу, и все сразу стало ясно.
— Н-нет, просто… — только и смогла вымолвить ты, всхлипывая и пытаясь унять собственные слезы, стекающие по щекам. — Просто ты слишком хороший соулмейт.
××××××××××
3148 слов, хммм... когда я в последний раз писала что-то настолько большое?..