Слово Пацана. реакции...

Адидас.

Асфальт под ногами скользкий, воздух обжигает щеки, и фонари светят будто сквозь вату. Вечер почти мёртвый, только редкие «шестёрки» урчат вдалеке, и в подъездах где-то греются кошки, свернувшись клубком.
Вова, в своей дубленке, которая на распах, да и свитер теплый. На шерсти дублёнки лёгкий слой инея.
Она — в пальто, шапка на бекрень, щеки красные от мороза, но глаза сияют. Такими глазами не смотрят просто так. Такими — влюбляются. Навсегда.

Он её провожает. Шагают вровень, смеются на пустой улице. Пацаны бы глянули и подкололи:
— Адидас-то всё, поплыл.

Но ему плевать. Сегодня он с ней. Сегодня — всё правильно и все дозволено.

Он идёт чуть сбоку, чтоб ветер на неё не дул, рукой — почти незаметно — придерживает за локоть, когда асфальт становится особенно предательским. И каждые пару минут бросает на неё взгляд — такой, будто вот сейчас остановится, возьмёт за плечи и скажет: «Ты вообще понимаешь, что ты у меня единственная?»

— Ты чего молчишь, а свет мой? — хмыкает, будто невзначай. — Обычно ты как заводная, а тут притихла…

Она улыбается, в глаза ему не смотрит. Улыбка такая… тихая. Теплая. И будто бы уже решённая.

Они доходят до подъезда. Молчание повисает между ними, не тяжёлое — наоборот, уютное. Как в детстве, когда мама гасит свет, а ты всё ещё слышишь её дыхание в комнате.

Он чешет затылок, топчется.
— Ну чё, душа моя, домой пора. А то тебя если мать увидит поздно — я ещё и крайним буду, так ведь? - легко улыбается парень.
— Ну да… — она отвечает тихо, почти шёпотом. — Только подожди…

Она оборачивается к нему — вдруг резко, будто набиралась смелости всю дорогу. Вова поднимает бровь.
— Что такое?
— Не дёргайся…

И целует его.

Почти как в кино, и почти как в романах.
Но все таки, по-настоящему.
Быстро, но мягко. Точно. В губы.
И остаётся близко. Настолько, что он чувствует, как от неё пахнет морозом, чем-то сладким… и собой. Потому что она уже вся — его.

У него на долю секунды будто рубильник выключается. Мозг — в отключке. Сердце — бах-бах-бах, будто по ребрам молотит.

Он отшатывается на шаг. Глаза расширены. Рука дёргается к губам — почти инстинкт. И потом — ухмылка. Теплая, чуть дерзкая.
Он невесомо трет свои губы пальцами, и криво улыбается.

— Вот ты, конечно… родная, прибила просто. Я тебе чё, пацан из «Романса»? Я ж первый должен был, ну, радость моя…

Он будто бы прикалывается. А внутри — грохочет. Бьётся. Летит куда-то вверх.

Он наклоняется чуть ближе, щёлкает её по носу пальцем.
— Ещё раз так сделаешь — я тебя замуж заберу, ясно?

Она смеётся. И он не выдерживает — сам наклоняется, тянется.
Снова. К ней.
Теперь уже сам.

Мягко, осторожно, будто бы боится спугнуть. А может — пришло окончательное осознание, что влюбился. Как оно есть. Без остатка.

И тихо шепчет ей в губы:

— Всё, душа моя. Пропал я. Прям под чистую. Вот знай, это тебе не просто гулянки. Это навеки.

Она обнимает его за шею. Жмётся к ней щекой, замирает. В этот момент всё в городе будто замирает.

Никаких сборов.
Никаких понятий.
Никаких разборок.
Только они двое.
И маленькое счастье на морозе.

Марат.

Подъезд старенький, с облупленными стенами. На ступеньках пыль, запах сырости, батарея у маленького окошка чуть тёплая. А с улицы врывается сквозняк — зима как будто специально подглядывает за ними, холодом по ногам.

Он сидит рядом с ней.
Ноги вытянуты. Куртка расстёгнута. Варежки в руках, потому что снимать стесняется — ладони вспотели, будто перед дракой.
Она рядом. Близко. Слишком.

И этого слишком Марату и надо.
И страшно, и прекрасно.

Он что-то говорит — как обычно: смеётся, прикалывается, локтем подталкивает.

— Слышь, ну ты чё такая тихая сегодня? Обидел, что ли? Скажи сразу, я чё, не пацан что-ли, разобраться не могу?

Она смеётся. Не отвечает. Только смотрит на него. Глаза — блестят, как в снегу огоньки.
Марат замолкает.

— Ну ты это, так не смотри, — он отводит взгляд, будто ему жарко. Щёки красные, но он списывает на мороз. — Сейчас я, блин, поплыву, и всё… стыдно же…

Она молчит. А потом, вдруг, быстро, как будто боится передумать, наклоняется к нему и целует.
Не в щёку.
В губы.

Коротко.
Но мягко.
И с каким-то таким теплом, от которого у Марата внутри будто провода заискрили.

Он замирает. Вообще. Как будто ему по голове кастрюлей — и не больно, а просто мир исчез.

Секунда.
Он не дышит.

Потом резко откидывается назад, вжимается в холодные ступени, глаза расширены.

— Ты… Ты чё сейчас сделала?!

— …Поцеловала, — улыбается она, совсем по-девчачьи, не хвастаясь, а как будто просто сказала, что зима на улице.
— Охренеть.

Он смотрит на неё, будто впервые видит.
Всё по-другому.
И он сам другой.

— Я чё, теперь твой? — тихо говорит.
— А ты хочешь?
— Я ж с ума схожу, — выпаливает. — Ты ж как… как удар током, я ж спать не могу теперь из-за тебя!
Он резко чешет затылок.
— Блин, ну ты и дала, конечно. Мне теперь вообще хана. Всё, отгребай. Я теперь тебя везде буду провожать, понял?.. ой, то есть — поняла?.. Я тебя люблю, слышишь? Всё, капец, я в край с ума сошел.

Он замолкает.
Глядит вниз. Улыбка на губах. Улыбка настоящая, такая… детская. Как у тех, кто впервые в жизни понял: «вот она, любовь».

И добавляет, шепотом, будто боится, что подъезд услышит:

— Ты мне теперь — всё. До конца. До последней нашей зимы.

Пальто.

ДК. Пахнет мандаринами, чьим-то "Красной Москвой", и полы скользкие — кто-то уже разлил лимонад.
Пальто стоит у стены. Спиной прижат, руки в карманах.
Он смотрит на неё. На свою.

Его возлюбленная — кружится где-то недалеко. Платье длинное, блестит в свете прожекторов, как снег под фонарём. Смеётся. И как только она смеётся, у него в груди… как будто кто-то пальцами сжимает сердце.

Знакомые пацаны мимо проходят, хлопают по плечу, подмигивают, кто-то что-то шепчет:
— Чё, твоя?
— Ты глянь, Пальто-то попал…

Он только хмыкает в ответ. Снаружи — всё под контролем.
Но внутри — вода кипит.

В какой-то момент она подходит к нему.
Просто — ближе.
Так близко, что между ними остаётся воздух, густой, как сироп.

— Ну чего ты стоишь тут один? — спрашивает. — Я ж с тобой пришла.
— Да я… чё. Привыкаю. К тому, что такая вот красота теперь моя…

Он улыбается. Улыбка дерзкая, но губы дрожат едва-едва.
Она улыбается в ответ. Мягко.
Потом делает шаг.
И ещё один.
А потом — целует.

Не долго.
Не пафосно.
А как умеют целоваться только те, кто друг друга чувствуют с полувзгляда.

Он будто не сразу понимает.
Мозг отключился. Музыка стихла.
Всё исчезло, осталась только она.
И её губы.

Он медленно открывает глаза.
Смотрит.
Потом резко отшатывается, будто его током ударило.

— Ты чего это... меня сейчас поцеловала?..
— А ты думал, я просто так рядом хожу? — улыбается она. — Надо же как-то показать, что я твоя.

Он смотрит на неё долго. Молчит.
А потом — впервые за весь вечер — ничего не шутит. Просто тянется к ней снова. Ладонь — за шею. Лоб — к её лбу.
Голос тише обычного, хриплый:

— Слушай… если ты сейчас вот это сделала… то я тебе теперь не просто Пальто. Я твой спутник по жизни. Поняла?
— Поняла.

Он чуть усмехается.

— Только если вдруг куда-то денешься — я с ума сойду. Я хоть и молчу часто, но ты во мне как гвоздь в груди.
— Ты и правда серьёзный?
— Я сейчас серьёзнее, чем вся улица, бусинка.

И когда свет снова мигает, музыка обрушивается, и пацаны начинают танцевать, Андрей остаётся стоять с ней.
Молча.
Обняв.
Глядя в глаза.
И внутри него — не прикол.
А навсегда.

Турбо.

Из ДК вываливаются пацаны и девчонки — кто ржёт, кто курит, кто орёт через весь двор:
— Красава, Турбо! Твоя девчонка — огонь!

Хотя даже она ещё не была его.

Он стоит у входа. Чуть в стороне.
Не отходит от неё. Даже шаг в сторону — будто предательство.
Она рядом. Пальто нараспашку, щёки красные, ресницы пушистые от инея.
И такая… красивая, что у Валеры аж дыхание сбивается.

Он дерзкий, как всегда. В голосе — привычный нажим.
— Ну чё, станцевалась, а? Сразу видно — кайф поймала. Чуть не порвала этот зал…
Он лыбится. И в глазах огонь. Но не от смеха — от неё.

Она смотрит на него, не говорит. Просто улыбается.
И вдруг делает шаг ближе.
И ещё один.
Потом поднимает взгляд — такой уверенный, спокойный, но с огоньком.
Тот самый огонёк, от которого у Турбо плавится весь его понт.

— А чё ты на меня так смотришь? — бурчит он, резко. — Думаешь, я из мягких? Щас тоже глаза так закочу,  и влюблённо будет. Похоже? — повторяя её взгляд дразнится тот.

И она, ничего не говоря, целует его.

У всех на виду.
На пороге ДК.
На фоне фонаря и клубов пара изо рта. Секунда — но для него это как выстрел.

Турбо замирает. Руки сжимаются в кулаки. Он будто отключился. По его меркам, это не должно было случиться вот так.

Потом — резко отшатывается, прикладывает пальцы к губам.

— Чё творишь, а?! — голос у него срывается. — Сдурела? Прям тут?
Он оборачивается — пацаны вдалеке гогочут:
— Ооо, наш Турбо то, ловелас!

Он хватает её за запястье — не грубо, а крепко. Подводит ближе к колонне у входа, чуть в тень.

— Слушай…
Голос срывается. Уже не орёт. Уже по-настоящему.

— Ты это… Ты понимаешь, что ты щас сделала, а?
— Понимаю, — шепчет она.
— Всё, мне хана. Я тебе теперь не друг, не пацан — я твой, от а, до я, я всё. Слетел.
А ты вон как... Прям в сердце мне. На! — он хлопает себя по груди. — Чтоб я в лёд грохнулся тут, как лох.

Она улыбается.
Он скребёт затылок, дёргает ворот куртки. И вдруг меняется.

Вся дерзость — вдруг пропадает.
Он смотрит ей в глаза, близко, тихо.

— Только, крошка, если ты не всерьёз, не играй так, ладно?
Потому что я хоть и Турбо,
а сердце то — не железо. Оно у меня только одно. И ты в нём. Навсегда.

Теперь тянется он.
И целует уже сам.
Грубо, по-пацански, но бережно.
С теплом. С дрожью в пальцах.
Так, как целуют, когда больше молчать нельзя.

А потом — просто обнимает. Крепко.
И тихо говорит:

— Пошли. Я теперь всегда рядом. И пусть смотрят, мне пох. Я тебя не прячу. Теперь я тобой дышу, от начала, до конца.

Зима.

Поздно. Настолько, что уже не вечер, но ещё и не ночь.
Снег ложится на крышу, на лавку, на перила у подъезда. Бело. Чисто.
И только тусклый фонарь над двором горит — мигает иногда, как будто устал.

Они сидят вдвоём.
Он — в в своей дублёнка на распах, руки в карманах.
Она — рядом, ближе некуда.
Не прижалась, но чувствуется: она к нему тянется.

Они молчат.
Долго.
Но не потому, что нечего сказать. А потому, что всё и так ясно.

Зима закуривает, медленно. Щёлкает зажигалкой, потом втягивает дым и выпускает вверх, в небо.
Не глядя, говорит:

— Спокойно с тобой. Знаешь?

Она улыбается, глядя вперёд.
— Обычно наоборот — у всех всё бурлит.

— У всех, может. У меня — нет.
Он смотрит на неё в профиль. Тихо.
И в этом взгляде — всё. От начала и до конца.

— А ты всегда такой? — спрашивает она.
— Какой?
— Не как все.

Он не отвечает.
Только чуть опускает глаза и качает головой.
И в этом движении — вся его сдержанность, и вся усталость, и вся нежность.

Тишина снова.
Он не спешит. Он умеет молчать.
А она — не выдерживает.

И вдруг, резко, почти без предупреждения, наклоняется и целует его.

Коротко.
Но точно.
С трепетом.
Без слов.

Зима замирает.
Реально — будто выключили всё внутри. Он даже не шелохнулся.
И кажется, даже дышать перестал.

Секунда.

Он поворачивает голову.
Глаза — спокойные. Но в них всё пылает.

Он не улыбается.
Он просто тихо говорит:
— Ты уверена, что хочешь с таким, как я?

Она смотрит ему в глаза.
— Я с тобой уже. Без «хочу». Без «можно». Я просто с тобой.

Он выдыхает. Медленно.
Тянется рукой, и ею же касается её щеки. Тепло. Пальцы слегка дрожат.

— Ну всё, тогда. Теперь мы одно целое, и разгребать теперь нам все вместе. Ты моя. До конца жизни.
Он прижимает лоб к её лбу.
— И чтоб ни один дурак даже смотреть на тебя не смел. Уж об этом я позабочусь.

Она улыбается.
Он — смотрит. И молча, спокойно, берёт её ладонь и прячет в своей.

И так сидят.
Слов больше нет.
Но в этой тишине — и любовь, и нежность, и обещание. Обещание быть. Не мешать. Не ломать. Просто — быть рядом.

Жёлтый.

Шумно. Кто-то смеётся, кидает снежки в стену, кто-то курит, кто-то орёт «пойди посмотри, кого там Витька к себе подвёл».
Старый двор, облупленные стены. Доб Быт, где собираются "свои". Всё привычно — и в этом уют.

Жёлтый стоит, оперевшись спиной о бетонную колонну.
Сигарета в пальцах. Поза — абсолютно спокойная.
Но глаза — не отпускают.
Он смотрит на неё.
На ту, которая стоит чуть в стороне.
В тёмной дублёнке, которую он же сам ей и подарил, волосы падают на лицо, создают немного небрежный вид, но по своему милый.
И в каждом её движении — близость.
Его близость.
Та, которая давно в сердце.

Все знают.
Но никто не трогает.
Это их двоих — тихо, по-настоящему.

Он делает шаг. Потом ещё.
Без суеты.
Просто подходит ближе.
Смотрит на неё. Долго.
Молчит.
А потом, ровным голосом:

— Чего притихла?

Она чуть улыбается.
— А с тобой по-другому не получается. Рядом с тобой — как будто всё внутри замирает.
Она говорит это — будто между прочим. Но в голосе дрожит правда.

Он опускает взгляд.
Потом тихо, почти не двигаясь:
— Не знал, что ты так думаешь.
— А ты и не спрашивал.
— Потому что боялся услышать.
— А сейчас?
— Сейчас... не боюсь.

Он смотрит ей в глаза.
Глубоко. Без спешки.
И в этом взгляде — вся его ревность, нежность, долгие дни молчания.

Она делает шаг ближе.
Чуть дотрагивается до его руки.
И, не сказав ни слова, целует.
Тихо. Мягко.
Как будто говорит:
"Вот. Наконец."

И в эту секунду — он не дышит.
Но и не отступает.
Губы сжаты, глаза закрыты.
В груди — как будто остановился воздух.

А потом, медленно, он накрывает её руку своей.
Смотрит в глаза.
И шепчет:
— Теперь всецело моя.
— Я всегда была твоей.
— Я просто раньше не говорил.
— А теперь?
— Теперь знаю, что ты со мной навсегда. И у меня в душе тихо.

И он просто обнимает.
Без спешки. Без страсти.
Просто — по-настоящему.
Так, как обнимают один раз — и на всю жизнь.

Пацаны в стороне смотрят.
Но молчат.
Потому что Вадима сейчас тревожить нельзя. Ибо сейчас — святое.

Кощей.

Дверь в качалку хлопает с таким грохотом, что у всех внутри будто в ушах звенит.
Он заходит — Кощей.
Лицо тёмное, брови сдвинуты, руки в карманах, плечи напряжённые.
В глазах — зверь. Тот самый, который сдержал себя, чтобы не зарезать, но сожрал бы, если б дал слабину.

Пацаны в углах притихли.
Кто-то делает вид, что качает штангу. Кто-то уходит на перекур.
Он проходит к своему месту — туда, где обычно садится.
Царь. Шутник, в меру серьезный, в меру грозный.

И вот он садится.
Тяжело. С силой.
Резко стаскивает с себя кожанку, и кидает на скамью.
Сгибает шею — как будто пытается удержать себя внутри.

Она уже там.
Сидит. Ждёт.
Не боится.
Смотрит на него — не как все.
А как будто видит не зверя, а сердце под всей этой бронёй.

— Кощей… — тихо.
Он не отвечает.
Смотрит в пол.
Челюсть сжата. Пальцы в кулаках. Плечи дрожат.

— Снова с ними грызлись?
— Я им башку чуть не оторвал, принцесса. Но договорились. Пацаны целы. Пока.

Она делает шаг ближе.
— Это ж хорошо. Ты защитил своих.

Он вскидывает взгляд.
— Хорошо?
Он резко подходит ближе, почти в упор.
— Ты видишь меня? Я весь, как мина! Я не могу спокойно! Всё держится на нитке, а ты мне — "хорошо"...

Она смотрит спокойно. Молчит.
А потом — медленно подаётся вперёд, поднимаясь с места.
И прежде чем он выдохнет ещё хоть слово — целует.

Молча. Спокойно. В губы.
Тихо, но крепко.
Так, что его злость рассыпается, как лёд под солнцем.

Он будто на секунду замирает.
Как не Кощей вовсе.
Просто парень. Просто сердце. Просто тишина.

Он медленно опускает руки.
Голова наклоняется.
Взгляд мягче.
Голос глухой:
— Куколка…
Ты чё щас сделала, а?

Она улыбается:
— Спасла тебя от самого себя.

Он смотрит. Губы дрожат.
Пальцы скользят по её щеке. Грубые. Тёплые.
Он тяжело выдыхает:
— Если кто узнает, что Кощей тает от одного поцелуя…
— То я их тоже поцелую. Чтобы заткнулись.
Он хмыкает. Почти смеётся:
— Только в их мечтах, киса.

Он резко становится серьезным, тон меняется, как и взгляд. Тихо. Мрачно, но нежно:
— Принцесса ты моя… Ты только мою злость гасишь. Только ты.
Запомни: если ты когда-нибудь отвернёшься — я с ума сойду, и все вокруг в землю уйдут.

Она не отвечает.
Просто прижимается лбом к его груди. И он, неуклюже, будто впервые, обнимает.

Пацаны тихо заглядывают из зала, переглядываются.
— Он чё… её обнял?
— Молчи. Ща тоже по роже получишь за то, что видел.

А он сидит. Кощей.
Но уже не один.
И уже не такой злой.
Потому что в груди поцелуй,
и её дыхание — как тихий снег на чугунном сердце.