Слово Пацана. реакции...

Адидас.

Зима. Снег валит, как в дурном кино. Всё белое, будто город только что отпечатали на фотобумаге. Снег скрипит под подошвами, а в воздухе запах "Астраханского", чьей-то самокрутки и морозного выдоха. У подъезда - сходка. Пацаны один за другим подтягиваются. Универсамовские стоят в кучке, шепчутся, смеются, кто-то хлопает семки, кто-то зубами чиркает зажигалкой.

Вова - как обычно, ближе к стене, полукругом пацаны, он как будто невзначай в центре, хотя никто вслух не скажет - тут главный он. На нём дублёнка с мехом, глаза прищуренные, руки в карманах, в зубах жвачка, но без жвачки он давно уже: просто привычка.

И тут...

Она.

Как в замедленной съёмке. Трещит снег под её каблуками. Тонкое облегающее платье, как будто не понимает, в каком мы месяце. Поверх - пальто, накинуто на плечи, даже не застёгнуто. Щёки красные от холода, губы подкрашены, ресницы длинные, как тень за ней.

И всё. Пошла трещина по стеклу. Вовка в этот момент даже дожёвывать забыл, будто язык подмёрз. Щёлкнул челюстью, вытянул шею, смотрит.

- Свет мой... ты в чём вообще? - голос ровный, но в нём уже закипает, как в чайнике, где крышка скоро слетит.

Она улыбается. Такая... как будто её это развлекает. Подходит к нему, а мимо - пацаны провожают взглядами. Кто-то уже толкает локтем другого, кто-то сморкается в рукав, и один шепчет:

- Вот это кукла, а.

У Вовки дёргается скула.

- На дефиле собралась, Душа моя? Или это ты так по снегу гулять вышла? - голос потемнел. Он делает шаг к ней, берёт за руку - тёплую, тонкую. - Замёрзнешь же, глупая. Ну ты головой думаешь, нет? Или у тебя платья всё за тебя решают теперь, а?

Она хихикнула, но тихо. Упрямо. Как будто знала, что выведет его. Любила выводить. Адидас сжал губы, прикрыл глаза.

- Сколько там пацанов, а ты одна вон - как картина. Ты мне скажи, ты кому это показываешься? Им, что ли? - шаг ближе. Его дублёнка почти касается её бедра. - Ты знаешь, я могу и забыть, что тут свидетели. Могу и забрать, и всё, и никого не спрошуч не оповещу.

Она не отступает, только смотрит в глаза. Брови подняты - вызывающе. Внутри у него всё переворачивается. Ревность гложет, будто голодом сидит. Но и нежность рядом.

- Иди сюда, Родная. - уже тише. Глотает злость. - Замёрзнешь ты у меня. Не из-за этих пижонов, не из-за платья... а потому что ты - моя. И я тебя укрою. Не курткой, не пальто - а собой.

Он снимает дублёнку, не спрашивает. Перекидывает через её плечи, запахивает, прижимает к себе, так что пар изо рта идёт у обоих. Пацаны уже отвернулись - поняли, не трогать, она его.

- А в следующий раз, Свет мой, будь умнее. Или хочешь, чтоб я каждый раз так волновался? М? Ты ж знаешь, я с ума сойду, если с тобой что. А ты вот так, на мороз... в платье.

Она дышит ему в грудь. Улыбается снова, уже тепло. А он держит крепко.

И в глазах у него - всё то, что за словами не сказано: ревность, забота, страх потерять... и гордость. Потому что она пришла к нему. К своему.

Марат.

Дом культуры гудел, как улей перед взрывом. Дешёвая цветомузыка мельтешила по лицам, свет разрезал тени, а музыка качала зал: басы - в грудь, стробоскоп - по глазам, воздух - горький, дымный, с запахом пота, жвачки и дешёвого парфюма. Универсамовские сгрудились у стены. Кто-то потягивал из бутылки, кто-то кидал взгляды в сторону девчонок. Марат стоял чуть поодаль, спиной к колонне, окружённый старшими. Стоял олча. Глаза - под нависшими бровями, тёмные, внимательные. Он здесь - и в то же время нет.

Пока не вошла она. Сначала он даже не понял, что это она. А потом - как щелчок. Сердце споткнулось. Прямо под светом, под этим идиотским, мерцающим, она появилась в облегающем чёрном платье, коротком, как его терпение. Поверх - пальтишко, расстёгнутое, как будто бы и не зима вовсе. Ноги длинные, волосы блестят, губы алые. Словно киноплёнка, что он когда-то украл из школьного кинозала - чёрно-белая, но с акцентом на красное.

Марат выпрямился. Вдохнул резко. Вышел из круга старших, и двинул к ней.

- Бля... с ума сошла что-ли?.. - бормотал он под нос. Ни громко, ни тихо. Сквозь зубы. Взгляд - резкий, как лезвие. Другие пацаны тоже заметили её. Один локтем толкнул другого:

- Смотри, вон, пушка зашла.
- Она к нам, что ли?

Марат поспешил к ней. Через толпу. Не слыша больше музыки. Сердце стучало, как бит по барабану.

Она заметила его и - улыбнулась. Такая, будто не знает, что происходит внутри него. Такая, будто специально.

Он подошёл вплотную. Глянул вниз - на её ноги, на это дерьмово красивое платье, от которого у него в груди горело, как от самогона.

- Ты в чём, а? Чё эт за цирк такой? На тусу или на похороны пришла? Свои? Моей головы?

Она хихикнула, отводя взгляд. И это было самое страшное - эта её лёгкость. Она не понимала, что он уже не дышит нормально, пока на неё смотрит.

- Тебе чё, жарко? Минус пятнадцать на улице, Тёплая моя, а ты вон как оделась. Или ты решила, что можно вот так вот - перед всеми, а я тут, как дурак, смотрю и молчу?

Она пожала плечами, и пальто соскользнуло чуть ниже. Чёрт бы побрал это пальто.

- Слышь, красивая моя, - голос стал тише, хриплый, почти как у взрослого. - Ты меня или их пришла с ума сводить? Скажи только, я пойму. Я всё пойму. Только потом не удивляйся, если кто-то из этих клоунов полетит головой в колонну.

Она посмотрела на него. И уже без улыбки. Просто - глаза в глаза. И в этих глазах - будто да, я пришла к тебе. Только к тебе.

Марат выдохнул.
- Ты с ума меня сведёшь. Вот реально. Я ж не железный. Я тебя или укрою сейчас, или сожгу к чёрту.

Он взял её за руку - резко, но аккуратно. Как будто не знал, как правильно. Подвёл ближе к колонне, куда не доставала цветомузыка. Снял с себя олимпийку, тёплую, пропахшую табаком, улицей и его одеколоном. Накинул ей на плечи.

- Ты моя. Точно. Вон, с моим запахом ходишь. Никому не смей смотреть в глаза. Ни одному. Слышишь?

Она кивнула. Маленькое, почти невидимое движение.

- А я за тебя, если чё, это место сожгу. И себя к херам. Я серьёзно.

Он обнял её за плечи. Просто, по-пацански. Не умея нежно, но очень по-настоящему.

А из зала всё доносились басы и голоса поющих людей.

Но Марат уже не слышал. Он чувствовал. Слишком сильно. Как умеют только те, кто не привык любить - но если уж полюбили, то до крови.

Пальто.

Дискотека. Дом Культуры. Универсамовские. Зима.

Снаружи мороз скребёт по щекам, снег как мелкая крошка на ресницах, на дверях ДК - слоёная краска, внутри - пар, колонка сипит "Кар-мэн", а девчонки в блёстках шуршат капронками, в надежде попасть хотя бы в танец с "кем-то оттуда".

Пальто - уже внутри.
Стоит у стены, в расстёгнутой олимпийке, волосы мокрые от снега, глаза скачут по толпе, но в голове одна мысль: "Где она?.. Я ж звал, как свою..."

И вот - дверь хлопает. Сначала сквозняк. Потом - она.

На секунду стало так тихо, будто вся дискотека - на паузе.
Она входит...
Платье - чёрное, в пол, в обтяжку. Как будто сшито под неё. Блестит чуть-чуть на свету, и идёт она - не торопясь, с тем самым видом, от которого у Пальто всегда пересыхает во рту.
Губы - чуть подкрашены. Волосы - уложены.
Глаза - ищут его.

А он...
Он сначала усмехается.
Потом - глаза в пол. Потом обратно. Потом - руки в карманы. Потом - шаг.

- Вот это ты, конечно... манифест устроила. Прям шествие красоты. Платье... это ж - тело в чистом виде...

Он подходит ближе.
Бросает взгляд по сторонам. Пацаны из УКК стоят рядом - и, кажется, слишком долго смотрят. Один даже прищурился.

Пальто в долю секунды рядом.
Уже рядом с ней. Уже между ней и всеми остальными.

- Ты это, Бусинка... Это чё за голливуд такой у нас тут?
- Ты ж не на ковровую дорожку. Ты ж ко мне. К парню своему. А у моих тут... знаешь... глаза-то пацанские, они простые. Им покажи - и они потом всю жизнь вспоминают.

Он гладит по плечу. Мягко. Но рука дрожит. Ревность. Не орёт, но брызжет из глаз.

- Ты знаешь, что ты красивая. Знаешь. Но ты забыла, что ты не общая. Ты - моя. И если ты моя, значит, только я должен так видеть. Только я должен думать: "какая же она, ёлки палки, как в кино". А не они. Не вот эти, что там по колонкам стоят, зыркают исподтишка.

Он отступает на шаг. Смотрит на неё, как будто сердце на ладони держит.
- Я ж... тебя позвал как родную. Не чтобы ты пришла и все с ума сошли. Я же не делиться звал. Я ж... чтоб рядом. Чтоб ты была - моей частью. А сейчас стою, будто это не моя девочка, а вынос из модного дома.

Она тянется к нему рукой - он берёт, но тут же сжимает.

- Не обижаюсь. Просто говорю, как есть. Просто мне больно, когда на тебя глядят, как на открытку. Я хочу, чтоб на тебя смотрели - и знали: не трожь. Тут уже всё сказано.

Пауза. Он сбивается. Потом взгляд отводит, как будто смягчился.

- Но ты, конечно... богиня. Прямо так и скажу. Платье это... Оно, конечно, враг мой. Но и благословение.

Он берёт её за руку, кивает на танцпол.
- Пошли. Пока я тут пацанам глаза не выцарапал. Ты со мной - и всё, баста. Пусть смотрят, но знают: косо - улетают.

А потом - в толпе. Пальто держит её за талию, ведёт в ритме под "Комбинацию", а сам шепчет в ухо: - Ты такая у меня, что аж страшно. Но я справлюсь. Ради тебя - хоть с ума сойду.

Зима.

Качалка гудела, как подвал после грозы. Гантели глухо стучали об пол, кто-то в углу бил грушу, кто-то спорил про подходы и веса. Воздух - тяжёлый, с запахом железа, резины, пота и дешёвого одеколона. Пацаны из Универсама - кто в трениках, кто с голым торсом, в ритме - никто не стоит просто так, все чем-то заняты. В углу - Вахит. Спокойный. Смотрит, как младший делает жим. Наблюдает - молча. Он всегда молча. Слов у него мало, но каждое - будто с гравировкой.

И тут - открывается дверь.

Она заходит. Лёгкий звук каблуков по бетонному полу. На фоне - дребезжащая кассета в магнитофоне и визг турника. Все оборачиваются. Все.

А Зима - не сразу. Он не из тех, кто реагирует первым. Он всегда реагирует последним, но так, что остальные потом жалеют, что вообще жили.

Оборачивается. И замирает.

Она - как из другого мира. Тонкое, обтягивающее платье. По фигуре. Цвет - тёмный, в полумраке качалки он играет, будто тлеет. Поверх - тонкая куртка, не застёгнутая. Волосы уложены, губы с блеском. На каблуках. В этом месте - где пол пропитан потом и драками.

Она пришла по его просьбе. Он сам сказал: «Зайди». Он хотел просто поговорить. Спокойно. Тихо. Без пафоса. Увидеть её. Просто рядом. Потому что не видеть - стало хуже, чем видеть.

Но он не ожидал этого.

Глаза пацанов тянутся за ней, как пыль за машиной. Кто-то уже шепчет:
- Вау, ты видел?
- Она к кому?
- Это чё, к Зиме, что ли?..

Зима молчит.
Просто смотрит. На секунду в глазах - мороз сильнее, чем на улице. Он поднимается, выпрямляется. Медленно. Как ледоход в марте.

Подходит к ней. Близко. Останавливается. Смотрит в глаза. В упор. Молчит.

- Что это, а, свет мой? - наконец, негромко. Голос низкий, с характерной картавостю, ровный. Но в нём - удар. Не крик, не гнев. Удар.

Она прикусывает губу. Улыбка - как вызов.

Он смотрит - вниз, по её фигуре. По этой ткани, которая, кажется, слишком честно рассказывает о ней всему залу.

- Ко мне пришла или куда-то мимо шла? Или мне надо было кинуть записку с дресс-кодом?

Он делает полшага ближе. А в вокруг - тишина. Даже блины никто не кладёт обратно.

- Ты же знаешь, где ты? - шепчет. - Ты со мной, но не просто со мной - ты рядом с Универсамом. Тут пацаны, тут глаза, тут разговоры. И ты в этом...

Он смотрит на неё. Долго. Без эмоций. Но губы сжаты, пальцы слегка дрожат. Не от холода. Не от злости. От того, что он не хочет никому её показывать. Ни глазу, ни слову. Ни дыханию чужому.
- Не к ним пришла. Но они - не знают.

- Им не надо знать, какая ты. Как ты смотришь, как пахнешь, как идёшь. Это моё. Ты - моё. А сейчас... ты будто поставила витрину в моём доме.

Она опускает глаза. Смущённо. Впервые - без вызова.

Он мягче. Тише.
- Ты красивая. Это не запрет. Но только не тут. Не перед ними. Ты не должна быть тем, на что они смотрят. Ты должна быть тем, к чему я иду ночью с улицы. Молча. Чтобы не говорить - а просто дышать рядом.

Он снимает с себя тонкую олимпийку. Натягивает ей на плечи. Придвигает ближе.

- Давай, пойдём. Это место не для платье. Тут не про тебя. Тут про меня - и про то, что я не хочу никого рядом с тем, что мне важно.

Она смотрит на него. Глаза мягкие. Молчит.
Он берёт её за руку.
Просто - и всё. Как будто уже не качалка. Как будто весь бетон и сталь остались позади.

А когда они идут к выходу, кто-то из пацанов чуть ухмыляется.
И Зима, даже не поворачиваясь, говорит:
- Если кто-то ещё раз глянет - я глаза сам назад вставлять не буду.

И всё. Потому что Вахит не шутит. И - не делит.

Он уводит её, как уводят то, что дороже улицы, крови и авторитета. Он уводит - своё.

Турбо.

ДК, вечер, декабрь.
Универсамовские подтянулись к дискотеке. Цветные куртки, тренировочные костюмы, кепки, на шее у кого-то цепи, в зубах у кого-то зубочистка. Снаружи пар валит изо рта, музыка доносится через окна. Внутри - свет мигает, пахнет гарью, жвачкой и женскими духами, смешанные с мужским одеколоном. Кто-то уже танцует, кто-то стелется по стенке.
Валера - в центре. Не потому что лидер, а потому что по-другому не умеет. Его видно, его слышно, с ним смешно - и страшно. Он вертит ключи на пальце, ржёт с какой-то фигни, что сказал пацан рядом.
Зима - сбоку, молчит, наблюдает. Адидас - с кем-то спорит про кассету, кидает зубочистку, как нож. Атмосфера - пацанская, настоящая, в каждой детали.

И тут...

Дверь.

Сквозняк. Снег врывается следом. И она.
Сначала только тень. Потом каблуки. Потом звук молнии на куртке. И потом - всё.

Юбка. Облегающая. Выше колен. С разрезом сбоку почти до бедра.
И рубашка - розовая, пастельная, такая вся женская, нежная, что аж на фоне этих дублёнок - будто пластинка сыграла не в ту сторону. Рубашка обтягивает тело, расстёгнута в районе декольте - грудь видна, аж мурашки.
Сняла куртку - будто вызов кинула.

И пошла. Прямо к нему. К своему Турбо.

А у Валеры в этот момент - будто мозги закипели.
Он смеялся секунду назад. Сейчас - стекло в глазах. Ключ перестал крутить, ладонь дёрнулась. Он даже не моргнул. Просто смотрел.

- ...Эт чё, бля... - шепнул, будто себе.
Пацаны рядом захихикали.
- У-у-у, Турбо, ну ты дал!
- Бра-а-ат, ты видел, чё у тебя за пуля?..

И вот тут - его сорвало.
Он рванул к ней - не быстро, но так, что все расступились.
Подходит вплотную. Смотрит сверху вниз. В глаза. В упор. А лицо у него - не гнев. Огонь. Внутренний пожар, который жжёт его самого.

- Чё это ты, Родная? А?.. Скажи мне. - его голос не орёт, но в нём всё на грани. - Я звал тебя как свою, а ты пришла как общая, ты это поняла, нет?..

Она улыбается. Спокойно. Видно - знает, что делает. Но он не про игры. Он - про чувства, которые не помещаются в теле.

- Ты видела, сколько тут пацанов? Ты знаешь, с кем я? Ты вообще помнишь, чья ты?
Он говорит, но уже ближе, тише, спокойнее.
- Ты в этом выглядишь как сон. Но я не хочу, чтобы кто-то ещё этот сон видел, понимаешь?
- Ты в розовом - это вообще... ты меня убить решила?.. А эта юбка...

Он задыхается от эмоций. Его трясёт.
- Я щас просто уйду и начну бить всех, кто на тебя посмотрел. Просто чтобы не видеть. Не думать. Не сходить с ума. - он все так же разглядывает её, с ног, до головы. - Ты понимаешь, что натворила, а крошка?

Зима смотрит со стороны. Без слов. Но видно - он бы сказал:
«- Турбо, угомонись».
Но Валера не из тех, кого словами охладишь.

Тащит девоньку за собой. Хватает куртку. Накрывает ей плечи. Смотрит - глаза в глаза.
- Ты моя. Не этих мудаков. Не улицы. Не этого места. А моя. И если я сойду с ума - это будет не шутка. Я не из тех, кто ревнует втихаря. Я ревную - и это кровь. Ты же это знаешь...

Она молчит. Смущённо, чуть виновато. А он, как будто выдохнул.

- Идём. Всё. Танцы потом. Подышим свежим воздухом. Я тебя погрею, и ты мне скажешь, что это была ошибка. Потому что если не скажешь - я здесь всё разнесу. Ради тебя. Ради себя. Ради покоя, которое может вот-вот исчезнуть.

Он берёт её за руку. Плотно.
Словно боится, что отберут.
И уводит. А пацаны ещё стоят и молчат, провожая взглядом. Потому что все увидели, как парень влюблён по уши - и это страшнее любой драки.

Жёлтый.

Дом быт. Сбор.
Здесь всегда было чуть теплее, чем на улице, но холоднее, чем в сердце у каждого из них. Комната, где старый стол, скамейки, пыльная плитка на полу и размытая надпись на стене. Кто-то курит, кто-то бросает карту на стол. Кто-то гонит чай из подогретого термоса.

Вадим сидит у окна.
Сигарета в пальцах, не торопясь тлеет. Глядит в стекло, будто там - не улица, а что-то важное, что он давно не может догнать.
Рядом пацаны. Свои. Шумят, шутят, но его не тревожат. Он тут - не потому что громкий, а потому что весомый. Его слово - как глыба: может и не летит в лицо, но если упадёт - почувствуешь на долго.

Дверь тихо приоткрывается. Она. Та, кого он ждал. Сам сказал: «Приходи». Хотел просто увидеть. Поговорить. Побыть вместе. Но не знал, как она придёт, и в чём.

Она сняла пальто в коридоре. Осталась - в узких тёмных джинсах, которые подчёркивают всё то, что он привык видеть только наедине.
А сверху - чёрная рубашка, облегающая, тонкая, с расстёгнутыми пуговицами в районе груди. Декольте видно. Прямо. Без фильтров.
И когда она прошла мимо его пацанов - даже чай в стакане остыл.
Кто-то замолчал. Кто-то глянул. Кто-то прикусил губу. А он... просто посмотрел.

Долго. Ровно. Молча.
- Садись, Любимая.
Голос спокойный, тёплый. Без претензий. Без игры.

Она села рядом, глаза сияют. Не понимает пока. Или делает вид.

Он затушил сигарету. Встал. Прислонился к креслу. Скрестил руки на груди. Глядит прямо. На неё.

- Ты хороша, и мы оба это знаем.
Медленно. Почти с нежностью.
- И я бы соврал, если бы не признал это. Мне повезло. Повезло, что ты - выбрала меня.

Она улыбается. Чуть смущённо. Думает, это похвала. А он продолжает. Тише. Но с чуть заметной тенью в голосе.

- Только одно но, Родная. - немного корпусом наклоняется к столу. - Ты пришла ко мне, не на сцену. Не в кино. Не на конкурс красоты. А ко мне. К месту, где много не нужных, не достойных глаз.
- Это люди, с кем я делю не только чай, но и кровь, если надо.

Он поднимается с места, делает шаг вперёд. Всё так же спокойно. Но глаза - стеклянные, будто под ними лёд трещит.

- Они все глянули. Кто-то - быстро. Кто-то - дольше. Кто-то - не сможет забыть. Но ни один из них не осмелился сказать ничего. Знаешь почему?
- Потому что ты - со мной. Ты моя, а я твой.
- А ещё потому, что я не хочу, чтобы о тебе думали. Я хочу, чтобы тебя - чувствовали только мои руки. А они глазами - не трогали. Мыслями - не строили.

Она сидит тихо. Уже не улыбается. Уже не играет.
Понимает: не крик, не гнев - страшны. А вот это. Мягкое. Но точное.

Он садится рядом. Медленно, будто ничего не было. Берёт её руку. Греет в ладони.

- Не обиделся. Не злюсь. Просто сказал. Как есть. Чтобы ты знала. Уважение - это не про одежду. Это про ощущение, кто ты и для кого ты. А для меня ты - не витрина. Ты - комната без окон, где только я, и мое умиротворение.

Она кивает. Не сразу. Тихо. С теплотой. Понимает. А он кивает в ответ.

- Ладно. Посидим ещё немного. Потом провожу. Наденешь пальто, а я - спокойствие.
- Потому что пока ты рядом, мне важно быть не только твоим, но и правильным. Чтобы ты не стыдилась, что выбрала меня, а я не боялся потерять тебя.

А потом - чай, снова сигарета.
А взгляды уже не такие - потому что Вадим сказал. И этого хватило.

Кощей.

Качалка. Универсамовские. Вечер. Гудит железо. Пацаны в майках, кто-то в трениках, руки в мозолях. В углу кто-то ржёт, спорят - кто сколько жмёт. Курево в банке, чай остывает на табурете.
И среди всей этой качалки - он. Кощей.
Не орёт. Но все видят, кто тут сидит у батареи, как будто сам стена - с глазами.

В руках - зажигалка. Сигарета не горит, но он щёлкает - как будто считает в голове: "Где она?.. Сказал ведь - к шести."

И тут - Дверь. Скрип. Сквозняк. Морозный воздух врывается.

Она. Та самая. Его. Его Родная. Его Бимбочка.

Сначала - дублёнка. Та самая, что чуть прикрывает бедра. А потом - шаг. Плавный. Уверенный. И знал бы он, что она явится сюда в таком виде - сам бы вышел ей навстречу, накинул бы шинель до пят.

Она снимает верхнюю одежду. И мир - будто выдохнул. Облегающее платье. Чёрное, тонкое, будто налитое на кожу. Короткое. Поверх - тонкий свитер, почти прозрачный, соскальзывающий с плеча.
И её ножки... Его смерть. Его предел. Гладкие, ровные, будто сама зима вырезала.

Кто-то из пацанов присвистнул.
Кто-то, кто знал, молча уставился.

Но все - тут же притихли.
Потому что Кощей поднялся.
Без слов. В глазах - не злость. А пламя. Не шаг - бросок, будто ветер его вынес.

Он подходит. Молча смотрит на неё. Ни слова. Только взгляд - от туфель до свитера. Долго. Медленно.
- Ты с ума сошла, а киса?..
- Ты меня убить решила, да?..
Голос тихий. Но от него мороз сильнее, чем с улицы.

Она улыбается - робко, чуть вызывающе. Мол, тебе должно понравиться. А он - хрипло.
- Это чё у тебя, красотка... спектакль для пацанов, да?.. Это чё, форма новая?..

Он оборачивается через плечо - быстро, резко. Пацаны опускают головы. Понимают.
- Я тебя звал сюда как свою. А ты пришла так, будто мною и не пахло рядом.

Он берёт свитер за край - аккуратно, но с нажимом, как будто проверяет: ткань тонкая - или ему кажется?

- Ты в этом сюда? Где пацаны, которые со мной жопу в ментовке делили? Где каждый второй не спит, если что не так?..
- Ты вообще соображаешь, где ты, Родная моя?.. Видела, как на тебя смотрели?

Он сжимает челюсть.
- Мне - вены себе резать? Или глаза им?
Смотрит ей в глаза. Продолжает тихо, медленно, чтобы каждое слово зашло под кожу:

- Ты у меня одна такая, принцесса. И потому я зверею. Я не могу быть равнодушным, когда мою женщину раздевают глазами, понимаешь?
- Я не те сопливые подростки. Я не шучу, когда ревную. Я не жалуюсь. Я решаю.

Берёт её за запястье. Не больно. Но так, чтобы она поняла, что натворила.

- Ты - моя. Не под вопросом. Не "на чуть-чуть". А полностью. И если ты со мной - будь добра, барышня, не ставь меня в такое положение, где я либо взорвусь, либо вскроюсь.

Она молчит. Но уже не дерзкая. Уже взгляд - мягкий. Понимающий. А он вздыхает. Опускает голову к её лбу. Наклоняется.
Говорит шёпотом:

- Я ж... не умею по-другому. Когда вижу тебя такую - всё внутри горит. Не из злости. Из любви. Только так.

Он натягивает ей свитер на плечо. Потом - кивает головой в сторону:
- Пошли. Там в углу тепло. Сядем. Посидим. Поговорим.
А мелкотня... они теперь будут смотреть только в пол. Иначе - без коленей останутся.

Пацаны молчат. Воздух - как в морозильнике. А Кощей идёт с ней, рука на её спине. Стойка - ровная, глаза - как у волка.
Потому что он любит. По-своему. До кончиков пальцев. До крика, который всегда внутри.