Опять ты| Том Каулитц

Эмма

Утро началось так же, как и все предыдущие — с холодного взгляда Тома и с тех же издёвок, что уже превратились в неизменную часть моего лагерного существования. Я открыла глаза и сразу почувствовала тяжесть в груди, будто кто-то придавил меня невидимой рукой. Мне казалось, что даже воздух вокруг пропитан этим давлением.

Том уже был на ногах, о чем-то разговаривал с ребятами из своей компании, но едва заметив меня, сразу переключил внимание на меня. Его взгляд был холодным, ироничным, наполненным пренебрежением.

— Смотри, проснулась королева мрачности, — сказал он с насмешкой. — Сколько сегодня проживёшь без истерики?

Я ничего не ответила, стараясь не показать, как сильно меня задели его слова. С каждым днём мне становилось всё тяжелее и тяжелее выносить это.

Завтрак прошёл в привычной атмосфере — Том не упускал ни единого шанса подколоть меня перед остальными. Он заставлял меня чувствовать себя изгоем, словно я была пятой колесницей в колесе его компании.

Когда начались дневные занятия, мне удалось немного отвлечься, но как только я повернулась, то увидела, что Том стоит за спиной и внимательно наблюдает за мной. Его улыбка была похожа на звериную — ту, что охотник испытывает перед броском.

— Ты сегодня выглядишь особенно уныло, — сказал он громко, чтобы все услышали. — Не хочешь присоединиться к нам? Или тебе лучше в одиночестве нянчиться с собственной тенью?

Некоторые ребята начали смеяться, другие смотрели на меня с жалостью. Мне хотелось исчезнуть.

После обеда мы пошли на спортивные соревнования. Том был в ударе и старался не упускать возможности унизить меня перед другими. В одном из эстафетных забегов он подстроил так, чтобы я сбилась с ритма и упала, отчего получил смех и одобрение от своих друзей.

— Опять королева мрачности на земле, — сказал он, поднимая меня с земли, но с таким выражением лица, что ясно было: никакой помощи здесь нет, только издёвка.

Потом, когда мы сидели у костра вечером, он продолжил — тихо, но колко:

— Знаешь, Эмма, ты могла бы быть гораздо интереснее, если бы хоть раз показала эмоции. Но нет, ты словно камень.

Я молчала. Не хотела давать ему возможность увидеть, что его слова задевают меня.

Понимала, что он делает это не из желания дружить или понять меня — он просто не выносит моей невозмутимости и молчания.

Так проходил ещё один день в лагере. День без пощады, без надежды на перемены. Но где-то глубоко внутри меня росла тихая, но стойкая мысль: однажды это всё закончится.