Опять ты| Том Каулитц

Эмма

Каждое утро начиналось одинаково. Я открывала глаза и первым делом чувствовала напряжение. Оно жило в моем теле, в каждом мышечном волокне, в каждом вдохе. Лагерь, который для кого-то был приключением, для меня стал местом постоянного испытания. А Том — этим самым испытанием.

Сегодня была суббота. Казалось бы, выходной. Но не для меня. Утром должен был пройти конкурс отрядов, и наш должен был участвовать. Все бегали, готовились, репетировали сценки и песни. А я, как всегда, оставалась в стороне. Даже не потому, что не хотела — просто никто не звал. Том тоже был в центре событий, громкий, активный, командовал и подначивал всех. Его было слышно на весь лагерь.

— Эй, Эмма! — вдруг крикнул он, заметив меня. — Ты у нас декорацией будешь? Или снова в образ дерева войдешь? У тебя это хорошо получается — стоять молча.

— Лучше молчать, чем нести чушь, — бросила я, не глядя в его сторону.

— О, хоть что-то сказала! — Театрально захлопал. — Аплодисменты! Эмма ожила!

Все засмеялись. Я сжала губы. Каждый его комментарий звучал, как удар. Точный, меткий. Он будто изучал меня, чтобы знать, куда бить больнее.

Вожатая, услышав его, крикнула:

— Том, хватит уже! Займись делом!

Он усмехнулся и бросил мне на прощание:

— Ладно, отдыхай, дерево. Не надорвись от безделья.

Я ушла в корпус. Села на кровать, уставилась в одну точку. Иногда я представляла, что нахожусь где-то далеко — в другом городе, в другое время. Без него. Без всех этих взглядов и насмешек.

До обеда было относительно спокойно. Но после — началась репетиция на сцене. Всех заставили выйти, даже тех, кто не хотел участвовать. И конечно, меня тоже. Я стояла сбоку сцены, пока Том, как обычно, что-то выдумывал.

— Эй, у нас тут не хватает реквизита. Пусть Эмма будет статуей. Она ведь справится. Стоять без эмоций — её конёк.

Я стиснула зубы, но промолчала. Вожатая ничего не ответила, просто устало вздохнула.

— Ну правда же! — не унимался Том. — Посмотрите, какая натуральная. Никто и не догадается, что она живая.

— Хватит! — не сдержалась я. — Просто отстань от меня!

— О, она злится. Кто-нибудь, держите камеру. Исторический момент.

Весь день был как сплошная борьба. Том с каждым днем становился только хуже — презрение, ирония, колкие комментарии. Он не повышал голос, не устраивал сцен, но его слова врезались в память, как лезвия. Его любимое — унижать тихо, но публично. Так, чтобы все смеялись, а я — молчала.

На вечернем мероприятии — показе сценок — я сидела в зале, в последнем ряду. Их отряд выступал первым, и, конечно, Том был в центре. Играл уверенного героя, смешил, импровизировал. И в какой-то момент вдруг вышел к зрителям.

— А сейчас я покажу, как выглядит человек, когда всё время грустный, — сказал он, выйдя к микрофону. — Вот так. — Он изобразил угрюмую походку, опустил плечи, и его лицо стало нарочито жалким.

— Кто это? — кто-то крикнул из зала.

— Ну конечно, наш уникальный экспонат — Эмма! — с гордостью объявил он и поклонился.

Все засмеялись. Громко. Долго. Мне хотелось провалиться. Спрятаться. Раствориться. Меня еще никогда так не унижали.

Я встала и вышла. Не добежала до корпуса — спряталась за деревьями и просто села на землю. Слезы катились сами. Я долго держалась, долго терпела, но сейчас — просто не могла.

Я не знала, сколько просидела там, пока не услышала шаги.

— О, прости, не знал, что ты решила стать частью пейзажа, — раздался его голос.

Я молчала. Даже не посмотрела.

— Ты же сама ушла. Никто тебя не гнал. А сценка была смешной, кстати. Все смеялись.

— Потому что ты сделал меня посмешищем, — прошептала я.

— Ну извини, я просто шучу. Не виноват же я, что ты всё воспринимаешь так всерьёз.

Я посмотрела на него. Впервые — прямо. И сказала:

— Нет, Том. Ты не шутишь. Ты наслаждаешься тем, что унижаешь других.

Он на мгновение замолчал. Ненадолго.

— Может быть. Но если ты такая слабая — это не моя вина.

Он ушёл. А я осталась сидеть. Сердце билось быстро, щеки ещё пекли. Но что-то изменилось. Я сказала. Я не промолчала. И это — уже победа.

Этот день был самым тяжелым. Но именно после него я решила: больше не позволю ему меня ломать.