Глава 1.
В школьных коридорах тихо. Это место внутри своих мраморных стен хранит неприкосновенность тишины, присыпанную едва заметной стружкой гранита знаний и умений. Лишь негромкие монотонные голоса учителей — своего рода хранителей — оставляют на стекле безмолвия тонкие узоры трещин. Едва различимые звуки бабочками выпархивают из-под дверей кабинетов и классов, разбиваясь о суровую пустоту молчания медленно тянущегося времени, что рассеивается в мерном ходе механических часов на стене, стук которых можно лишь представить.
В один миг чуть позже это мнимое спокойствие расколется под давлением громкого, переливающегося каким-то металлическим оттенком звукового сигнала, обыкновенной мелодией — свидетельством окончания очередного урока в жизни детей и подростков. И стены тишины вдребезги разобьются, осколками разлетаясь по разным уголкам огромного здания и наполняясь взамен статическим шумом криков, весёлое повизгивание мальчишек и секретные девчачьи разговоры.
Ты следуешь за статным мужчиной — директором сего заведения — в один из многочисленных однотипных кабинетов. Даже кривишься от внезапно пришедшего в голову эпитета к описанию фигуры шагающего впереди человека, а в голове азбукой Морзе отбивается странный сигнал того, что мысль будто бы и не твоя вовсе. Она родилась по мановению чьей-то чужой неприятной руки. Кто-то, кажется, с северным ветром пригнал тебе эту ангину странного замысловатого логоса.
Изо всех сил стараешься держаться на некотором расстоянии, ведь от близости постороннего — тем более, мужчины — выворачивает наизнанку, разрывает на части без наркоза, заставляет выплёвывать свои внутренности, а после вновь глотать кровь, словно по частям собираясь, по паззлам. Ты даже представить себе не можешь, как будешь выносить близость одноклассников в ближайшем будущем, если даже сейчас, несмотря на почти двухметровое расстояние, где-то в животе что-то скручивается, и хочется блевать. В голове пульсирует мысль о побеге, навеянная полуразрушенной покорной психикой, исполосованной ещё не затянувшимися рубцами новых увечий — вечного подарка родной матери, от которого бы избавиться поскорее, но невозможно по определению, ведь в глазах любого ребенка мать — бог. И ты думаешь, что лучше уж быть атеистом.
Директор подводит тебя к ничем не выделяющейся среди всех остальных двери, тактично постучав по деревянной поверхности ладонью, крепко сжатой в кулак, прежде, чем войти. От вида стиснутых крепко пальцев внутри тебя вспыхивает яркое пламя воспоминаний, от которых тошно и гадко до боли в желудке, до кома в горле и странной фантомной боли в низу живота. Мышцы сводит судорогой, и выдохнуть хочется, но воздух в лёгких какой-то спрессованный, какой-то твёрдый — не желает выходить по дыхательным путям обратно наружу. Тебе кажется, что ещё пару мгновений и ты захлебнёшься своей проглоченной вместо обеда слюной, которая слизью осела на стенках пищевода, полыхая некой кислотой.
На секунду прикрываешь глаза, напрасно надеясь, что это поможет отвлечься, забыться, избавиться от воспоминаний. Но за закрытыми веками мелькает целый ряд отвратных картинок, словно кто-то показывает тебе старый фильм с помощью проигрывателя. И внутри всё обрывается, а ты непроизвольно сгибаешься пополам от раздирающей тебя боли. Она ножницами перерезает тебя по контуру, не сильно заботясь о сохранности края. И внутри бьёт темно-алая кровь, фонтаном вырываясь из лопнувших сосудов сознания и небрежными пятнами покрывая полотно и без того мнимого спокойствия.
— Ученица Ли, с вами всё в порядке? — чужой голос, сквозящий непрерывных потоком осколков фальшивых, на твой взгляд, нот, раздаётся где-то над головой.
Слишком близко.
Дергаешься, в нелепо смотрящейся со стороны попытке отскочить подальше. Ты лишь силой воли заставляешь себя разогнуться и принять вновь выражение спокойствия и умиротворенности на себя, насильно похоронить свое отвращение в кювете близ безлюдной дороги.
— Всё в порядке, господин Ким, просто немного волнуюсь, — хрипло проговариваешь и даже растягиваешь губы в неком подобии улыбки, хотя она выглядит так неестественно, будто оскал, что директор даже бровь вопросительно вздергивает, а ты спешишь поскорее стянуть с себя эту маску, явно тебе неподходящую.
— Что ж, — недоверчиво тянет мужчина, скептически окидывая тебя анализирующим взором, — в таком случае, проходите, — и открывает перед тобой дверь, жестом приглашая войти в кабинет. — Это наша новая ученица, — размеренно и важно с толикой какой-то напыщенности объясняет директор, вскользь махая рукой в твою сторону, пока ты беглым взором окидываешь подростков, с которыми предстоит учиться, — Ли Шерон, — мужчина наконец произносит твоё имя.
— Здравствуйте, я Ли Шерон. Пожалуйста, позаботьтесь обо мне, — сгибаешься в глубоком поклоне, отчетливо ощущая чувство дурацкого дежа вю. Ты знаешь точно, что подобная ситуация повторяется чуть ли не раз в полгода, когда мать вновь решает внезапно собрать вещи и экстренно переехать куда-то. На твой скромный взгляд, это абсурдно и глупо, но спорить с женщиной ты никогда себе не позволяла. Нет, конечно, нельзя сказать, что правила этикета и норма уважения к старшим привиты тебе настолько, что ты даже не желаешь пытаться высказать своё мнение. Скорее, просто тебе страшно вновь попасть под горячую руку и ощутить на себе все прелести горящих от ударов щек и нарывающих несколько дней ран.
— Шерон, присаживайся на любое свободное место, — внезапно раздается справа от тебя, и ты даже дергаешься немного, резко обернувшись на звук. Преподавательница мягко тебе улыбается и ладонью указывает в сторону учеников, в среде которых находиться вовсе нет желания.
Еле передвигая ногами, ты все же заставляешь себя пройти между рядами и приземлиться за парту у окна. Это место чем-то отличается от остальных — тебе кажется. И ты ныряешь в свои несчастливые тяжелые мысли в очередной раз, словно шаг последний со скалы делаешь, срываясь с глубокого, чудится, бездонного обрыва, разбиваясь об острые камни воспоминаний.
Исследуешь невидящим взором мир по ту сторону окна, утопая в своей скользкой жизни, совершенно не замечая, как сама становишься объектом постоянного изучения. Чужой взгляд при других обстоятельствах подействовал бы не хуже плети, но не сейчас, когда какая-то нелепая запоздалая грусть, ностальгия охватывает твою душу, лишая кислорода.
И мечта о спокойной нормальной жизни обволакивает тебя изумрудным сиянием страданий и боли — издержек неисполнившихся надежд.