23 Часть
Дорога до его дома заняла приблизительно минут девять. Эндрю вел машину уверенно, одной рукой, второй опираясь на подлокотник между нами. Я смотрела в окно, пытаясь запомнить каждую деталь этого маршрута — высокие небоскребы, невысокие деревья, вывески которые не реально ярко блестели, дети на велосипедах, которых мамы вывели на утреннюю прогулку. Обычный калифорнийский день. Обычная жизнь. В которой Эндрю Уильямс теперь жил без меня.
Мы заехали в приличный ЖК. Дома здесь стояли просторные, с аккуратными лужайками перед входом. Я заметила женщину, поливающую цветы в розовых резиновых сапогах, и почему-то эта картина показалась мне невыносимо мирной. Слишком мирной для моего состояния.
— Мы почти приехали, — сказал он, сбавляя скорость. — Вот этот.
Он указал на небоскреб с голубыми, блестящими окнами, с идеально подстриженным газоном и кустиками то были аккуратно высажены перед входом. Дом выглядел дорого, но безвкусно — слишком много декора, слишком много симметрии. Это не походило на Эндрю. Эндрю всегда любил простоту, чистые линии, минимум лишнего. Этот дом казался чужим. Как будто его выбирал кто-то другой.
Он припарковался на подземной парковке , заглушил двигатель и несколько секунд сидел молча, глядя куда-то в даль. Я видела, как его челюсть напряглась, как пальцы сжали руль.
— Подожди меня здесь, — сказал он. — Я быстро.
Он уже потянулся к дверной ручке, когда я произнесла:
— Эндрю.
Он обернулся. В его глазах была какая-то странная, незнакомая мне усталость. Не физическая — та, которая копится годами.
— Я... может быть, зайду? — спросила я неуверенно. Сама не знала, зачем предложила. Может, из вежливости. Может, из глупого любопытства. Может, потому что часть меня хотела увидеть, как он живет. Как он живет без меня.
Но что-то внутри — интуиция, предчувствие, животный страх — заставило меня тут же взять слова обратно.
— Нет, — сказала я резче, чем планировала. — Нет, извини. Я лучше здесь подожду.
Он посмотрел на меня с легким недоумением:
— Если хочешь ты можешь зайти, я не буду против.
На это я просто отрицательно кивнула головой.
Он вышел из машины, хлопнул дверью и быстрым шагом направился к дому. Я смотрела ему вслед, отмечая, как он движется — напряженно, словно идет на битву. Его палец медленно потянулся к кнопке вызова лифта. Он довольно быстро приехал, двери открылись, и он исчез внутри попутно нажимая свой этаж.
Я осталась одна в чужой машине, на чужой парковке, в чужом доме. Сознание медленно возвращалось в реальность, и реальность эта была странной, почти сюрреалистичной. Я сидела в машине мужчины, которого не видела семь с копейками лет, перед его домом, где его ждала любящая жена. Или не любящая. Я не знала. Я ничего не знала. Может у них такая же ситуация как и у нас с Марком. Или я просто опять себя накрутила. И у них всё хорошо. Но в глубине души я яростно хотела, чтоб у них было всё очень и очень плохо. И эта мысль потихоньку сводила меня с ума.
Я просидела тут уже минут десять. Мне стало не по себе. Ощущение, что я вторгаюсь туда, куда меня не звали, накрыло с головой. Я полезла в сумку, достала телефон. Нужно было отвлечься. Забить голову чем угодно, кроме мыслей о том, что происходит за этими стенами.
Открыла TikTok. Пальцы сами заскользили по экрану, пролистывая бесконечную ленту. Девушка, которая сделала нарезку милых моментов со своим парнем качком под песню "Sweater Weather ". Парень, который готовил яичницу в форме сердца. Кот, который пытался поймать лазерную указку. Смешные видео, глупые видео, ничем не примечательные видео. Я смотрела на них, но не видела. Мозг отказывался обрабатывать информацию, зацикленный на одной единственной мысли: Эндрю там. В этом доме. Прямо сейчас.
Прошло еще пять минут. Десять. Я пролистала, наверное, сотню роликов, но ни один не задержался в сознании дольше секунды. Пальцы двигались автоматически, глаза скользили по экрану, но все чувства были направлены на двери лифта. Я ждала, когда они откроются.
Тридцать минут. Экран телефона показывал очередное видео — какая-то женщина объясняла, как правильно складывать футболки, чтобы они не мялись. Я смотрела на ее руки, ловко управляющиеся с тканью, и думала о том, что в моей жизни никогда не было такой упорядоченности. Всегда хаос. Всегда что-то идет не так.
И в этот момент дверь лифта аккуратно открылась .
Я подняла глаза. Эндрю шел к машине быстрым, размашистым шагом, и даже на расстоянии я чувствовала — он зол. Не просто раздражен. Зол. По-настоящему, глубоко, опасно зол.
Он открыл дверь водителя, сел за руль и с силой захлопнул дверь. Машина качнулась. Он не смотрел на меня. Смотрел прямо перед собой, на бетонную стену парковки, с таким выражением лица, что я инстинктивно отодвинулась к своей двери.
— Эндрю? — спросила я тихо. Голос прозвучал неуверенно, почти испуганно.
Он не ответил. Его пальцы сжимали руль так сильно, что побелели костяшки. Челюсть была стиснута, желваки ходили ходуном. Он дышал глубоко и тяжело, как человек, который пытается взять себя в руки.
— Эндрю, что-то случилось? — спросила я громче.
Он резко повернул голову ко мне, и я увидела его глаза. В них была ярость. Но не на меня. Я поняла это сразу. Ярость была направлена на что-то другое, на кого-то другого, но она была настолько сильной, что обжигала даже на расстоянии.
— Прости, — сказал он хрипло. — Прости, что ты это видишь. Я... — он провел рукой по лицу, потер глаза, словно пытался стереть эту злость. — Я не хотел, чтобы это выплескивалось при тебе.
— Что случилось? — повторила я, уже настойчивее.
Он отвернулся к окну:
— Она там, — сказал он глухо. — Сидит на кухне, пьет свой утренний смузи и смотрит в телефон. Когда я зашел, она сразу набросилась на меня со своими нежностями. "Милый", "Котенок", "Любимый". Эта вся постанова просто чтоб я дал ей очередные 3 штуки баксов.
— Она? — переспросила я, хотя уже догадывалась.
— Моя жена, — сказал он. И в голосе его было столько горечи, что у меня сжалось сердце. — Моя драгоценная, любимая, прекрасная жена.
Он произнес эти слова так, что они прозвучали как ругательство. Как проклятие. Я смотрела на него и не узнавала. Эндрю никогда не был жестоким. Никогда не говорил о ком-то с такой ненавистью. Но сейчас в его глазах была именно ненависть. Холодная, выстраданная, выношенная годами ненависть.
— Эндрю, — начала я осторожно. — Что происходит?
Он повернулся ко мне. Взгляд его был тяжелым, но в нем уже не было той слепой ярости. Осталась только усталость. Бесконечная, выматывающая усталость.
— Ты хочешь знать, что происходит? — спросил он. — Хорошо. Я скажу. Я живу с женщиной, которую ненавижу. Которая меня ненавидит. Которая избалована до такой степени, что считает, что весь мир должен вращаться вокруг ее задницы. Которая тупа. Невероятно, поразительно тупа. Которая никогда, слышишь, никогда не сказала мне ни одного умного слова. Которая не прочитала ни одной книги за все время, что мы вместе. Которая тратит мои деньги на шмотки и сумки, а потом жалуется, что я мало зарабатываю.
Он говорил быстро, как будто слова рвались наружу, как будто он держал их в себе годами, и теперь они наконец-то получали свободу.
— Она сидит дома, — продолжал он, — смотрит свои дурацкие сериалы, листает Инстаграм, строит из себя светскую львицу. А я работаю. Я тащу все на себе. Я плачу за аренду этого дома, за ее машину, за ее бесконечные походы по салонам. И знаешь, что она делает в ответ? Она пьет с меня соки. Каждый день. Каждую минуту. Она высасывает из меня все силы, все деньги, всю волю к жизни. Она...
Он запнулся, провел рукой по волосам. Тот самый жест. Который я помнила. Но сейчас он был наполнен не волнением, а отчаянием.
— Я хочу развестись с ней, — сказал он тихо. — Я хочу развестись с ней уже давно. Очень давно. Но все как-то... не решался. Боялся, что будет скандал. Боялся, что она заберет половину. Боялся, что... — он посмотрел на меня, и в его взгляде появилось что-то новое. Что-то, что заставило мое сердце пропустить удар. — Боялся, что буду один.
Я молчала. Слова застряли в горле. Внутри меня происходило что-то странное. Где-то глубоко, в самом низу живота, возникло странное, давно забытое ощущение. Легкое, воздушное, трепетное. Бабочки.
Бабочки, черт бы их побрал. Я чувствовала их впервые за семь лет. И чувствовала их сейчас, в машине этого мужчины, который только что признался, что хочет развестись с женой.
Я должна была чувствовать вину. Должна была думать о той женщине, которая сидит сейчас в этом доме, пьет смузи и даже не подозревает, что ее муж сидит в машине с другой и говорит, что ненавидит ее. Я должна была чувствовать стыд. Но вместо этого я чувствовала только эти дурацкие бабочки, ехидную радость. И надежду. Глупую, запретную, опасную надежду.
— Эндрю, — сказала я, когда голос наконец вернулся. — Она... она знает? Что ты хочешь развестись?
Он посмотрел на меня. Долгим, тяжелым взглядом. Потом усмехнулся — горько, безрадостно.
— Я думаю, она подозревает, — сказал он. — Я перестал почти с ней разговаривать. Ну, то есть я с ней разговариваю, но только по делу. Счета, ремонт, ее поездки к маме. Ничего личного. Она не глупая в этом смысле. Она чувствует, что что-то не так. Но она слишком... — он запнулся, подбирая слово. — Слишком комфортно ей живется, чтобы что-то менять. Зачем ей развод, если у нее есть все? Дом, машина, деньги, кредитки. Она ничего не делает, ничего не дает, но получает все. Так зачем ей что-то менять?
Он завел двигатель. Машина ожила, заурчала мягко, но он не тронулся с места. Сидел, смотрел куда-то сквозь машину которая стояла параллельно его, и лицо его было лицом человека, который смотрит на решётку своей тюрьму.
— Я больше не могу, Эмили, — сказал он тихо. — Я не могу просыпаться рядом с ней. Не могу слышать ее голос. Не могу видеть, как она тратит мои деньги на очередную дурацкую сумочку, которая будет пылиться в шкафу. Я чувствую, что... — он повернулся ко мне, и в его глазах была такая боль, что у меня перехватило дыхание. — Я чувствую, что я умираю. Медленно. Каждый день. Каждую минуту. И я не хочу больше умирать.
Он перевел взгляд на меня. На мое лицо, на мои волосы, на мой спортивный костюм. И в его глазах появилось что-то, чего я не видела семь с половиной лет. Что-то теплое. Что-то живое.
— Я хочу жить, — сказал он. — По-настоящему. С тем, кто... — он не закончил фразу. Отвернулся, включил заднюю передачу и выехал с парковки.
Мы ехали молча. Я смотрела в окно, но ничего не видела. В голове крутились его слова. "Я хочу развестись с ней". "Я думаю, она подозревает". "Я хочу жить с тем, кто..."
С кем? Со мной? Он хотел сказать "с тобой"? Или это мое больное воображение дорисовывало то, чего не было? Я не знала. Я ничего не знала.
Но бабочки в животе все еще порхали. Легкие, воздушные, опасные. Они говорили мне то, что я боялась себе признать: я все еще люблю этого мужчину. Семь лет не смогли убить это чувство. Ни слезы, ни боль, ни годы молчания. Оно жило где-то глубоко, ждало своего часа. И теперь, когда он сидел рядом, когда его голос звучал так близко, когда его пальцы сжимали руль, и я могла разглядеть каждую родинку на его руке, это чувство поднималось из глубин, угрожая захлестнуть меня с головой.
Кафе, которое он выбрал, находилось в десяти минутах езды от его дома. Маленькое, уютное место, спрятанное между двумя офисными зданиями. С виду оно не выглядело дорогим или пафосным — обычная вывеска, пластиковые столики на веранде, цветы в горшках у входа. Но когда мы вошли внутрь, я поняла, почему он выбрал именно его.
Здесь было тихо. Почти безлюдно. Несколько столиков, мягкий свет, запах свежесваренного кофе и выпечки. За стойкой стояла пожилая женщина в фартуке, которая при виде Эндрю улыбнулась и помахала рукой — видимо, он был здесь частым гостем.
— Твой обычный столик? — спросила она, когда мы подошли.
— Да, Марта, спасибо, — ответил он. — И две чашки кофе, пожалуйста.
— Сейчас сделаю.
Мы прошли вглубь зала, к столику у окна. Эндрю отодвинул мне стул, дождался, пока я сяду, и сел напротив. Жест был машинальным, но я заметила. И бабочки отозвались снова.
— Здесь хорошо, — сказала я, чтобы заполнить тишину. — Уютно.
— Да, — кивнул он. — Я часто прихожу сюда. Особенно когда... — он замолчал, но я поняла. Когда хочется сбежать из дома. Когда дом перестал быть домом.
Марта принесла кофе — две большие белые чашки, блюдца, молочник. Кофе пах божественно, и я сделала глоток с наслаждением, чувствуя, как тепло растекается по телу.
— Спасибо, — сказала я.
Эндрю смотрел на меня. Просто смотрел, как я пью кофе, и молчал. В его взгляде было что-то изучающее, но не профессиональное — не взгляд врача. Что-то личное. Человеческое.
— Ты изменилась, — сказал он наконец. — Или нет. Я не знаю. Я не имею права говорить, изменилась ты или нет. Я тебя семь лет не видел.
— Семь с половиной, почти, — поправила я тихо.
Он усмехнулся:
— Семь с половиной. Да. Ты считала?
Я не ответила. Конечно, я считала. Каждый день. Каждую неделю. Каждый месяц. Первый год я считала дни. Потом недели. Потом месяцы. А потом перестала, потому что это было слишком больно. Но счет шел где-то в подсознании, и я знала точную цифру. Но я не стала этого говорить.
— А ты? — спросила я вместо этого. — Ты изменился?
Он пожал плечами:
— Постарел. Поседел. Набрал пару килограммов. Стал более... злым, наверное. Или более уставшим. Не знаю.
— Ты не выглядишь старым, — сказала я. И это было правдой. Он выглядел взрослым. Возмужавшим. В его волосах действительно появилась седина, но она шла ему, делала лицо более благородным, что ли. Или более человечным.
— Спасибо, — сказал он. Помолчал. Потом спросил: — А ты? Как ты жила все эти годы?
Я сделала еще глоток кофе. Горького, терпкого. Как моя жизнь.
— Нормально, — сказала я. — Работала. Переезжала. Снова работала. Вышла замуж.
Он замер. Чашка застыла в сантиметре от губ.
— Замуж? — переспросил он. В голосе было что-то, чего я не смогла идентифицировать. Удивление? Ревность? Боль?
— Была замужем, — поправила я. — Уже разведена.
Он опустил чашку.
— Что случилось?
Я пожала плечами. Не хотела говорить о Марке. Не здесь, не сейчас. Но он смотрел на меня, и в его взгляде было что-то, что заставляло говорить.
— Мы не сошлись характерами, — сказала я коротко. — Такое бывает.
— Он тебя обижал? — голос Эндрю стал жестче.
— Нет. Все было... цивилизованно. Просто мы оказались разными людьми. Он хотел одного, я хотела другого.
— Чего ты хотела?
Я посмотрела ему в глаза. Хотела ответить: "Тебя". Но сказала:
— Спокойствия. Стабильности. Простой жизни.
Он кивнул, но, кажется, понял, что я говорю не все.
— А потом? — спросил он. — После развода?
— А потом я начала работала. Много работала. И вот, — я развела руками, — я здесь.
— В спортивном костюме, — сказал он, и в голосе появилась легкая насмешка. — С похмелья.
Я покраснела. Он заметил.
— Не думай, что я не понял, — сказал он мягче. — Я врач, Эмили. Я вижу. Твои глаза, твоя кожа. Ты вчера много пила.
— Это было глупо, — призналась я. — Я просто... не справилась. С эмоциями.
— Из-за встречи со мной?
Я промолчала. Но молчание было ответом.
Он вздохнул, откинулся на спинку стула.
— Я тоже не спал, — сказал он тихо. — Всю ночь думал о тебе. О том, что сказал. О том, как повел себя. Мне стыдно, Эмили. Мне очень стыдно.
— За что? — спросила я.
— За все. За то, как ушел. За то, что не искал тебя. За то, что не написал, не позвонил. За то, что позволил себе... — он замолчал, сжал губы.
Я смотрела на него и чувствовала, как старые раны начинают кровоточить. Те, которые я думала, уже затянулись. Те, которые я так старательно залечивала годами.
— Почему ты ушел? — спросила я. Голос дрогнул, и я ненавидела себя за эту слабость. — Я так и не поняла. Ты просто... исчез. Ни объяснений, ни звонка, ни письма. Ничего.
Он опустил глаза. Долго молчал. Я видела, как борются в нем какие-то чувства, как он не решается сказать правду. Или подбирает слова.
— Я испугался, — сказал он наконец. — Я просто... испугался.
— Чего?
— Всего. Того, что я не смогу тебя защитить. Того что мы разные люди. Того, что ты... — он запнулся. — Того, что ты сломаешься, а я не смогу тебя собрать. Я был молодым, Эмили. Я только начинал карьеру. Я не знал, как справляться с такой... тяжестью. Я думал, что если уйду, то станет легче. И мне. И тебе. Я не думал что ты сделаешь так с собой...
— Мне не стало легче, — сказала я тихо. — Мне стало хуже. Намного хуже. Я думала, что я ничтожество. Что я настолько ужасна, что даже человек, который говорил, что любит меня, не смог этого вынести.
— Эмили... — он протянул руку, но не коснулся меня. Остановился в сантиметре, словно боялся.
— Я резалась, — сказала я. — После твоего ухода. Много. Почти каждый день. Потом взяла себя в руки. Потом снова сорвалась. И так несколько раз. Я ходила к психологу. Два года. Он помог мне перестать винить себя. Но не помог забыть.
— Прости меня, — сказал он. Голос его был глухим, сдавленным. — Прости меня, пожалуйста. Я знаю, что эти слова ничего не стоят. Я знаю, что я не имею права просить прощения после всего. Но я прошу. Просто потому что... потому что я должен.
Я смотрела на него. На его глаза, в которых стояла боль. На его руки, сжатые в кулаки на столе. На его плечи, опустившиеся, словно под тяжестью груза.
— Я простила тебя, — сказала я. — Не сейчас. Очень давно. Почти сразу же после того что случилось .
Он кивнул:
— Спасибо.
Наступила тишина. Но она была другой — не той, что утром. Она была честной. Открытой. Очищающей.
— Ты спросил про моего бывшего мужа, — сказала я, чтобы сменить тему. — Хочешь узнать о нем?
— Если ты готова говорить.
Я сделала глоток кофе. Кофе остыл, стал горьким. Но я выпила его до конца.
— Его звали Марк, — начала я. — Мы познакомились на работе. Он был архитектором, успешным, уверенным в себе. Он казался надежным. Тем, на кого можно опереться. Я думала, что с ним я смогу построить нормальную жизнь. Ту самую, о которой мечтала. Дом, дети, спокойная старость.
— Прости, не стоило про это говорить... — он опустил взгляд в столешницу .
Я посмотрела на него. Сейчас, в эту минуту, я могла сказать правду. Ту правду, которую скрывала ото всех. Даже от себя.
— Не надо. Не надо извиняться. Это случилось не из-за тебя. Ну, может, отчасти. Но в основном... это просто так сложилось. Организм. Стрессы. Наверное, я слишком много пережила.
— Это из-за того раза, — сказал он глухо. — Из-за той ночи. Когда ты... когда я...
— Не надо, — повторила я жестче. — Я не хочу об этом говорить. Ты не знал наверняка. И я не знала. Это выяснилось позже. Через несколько лет. Когда я начала пытаться забеременеть.
— Сколько гинекологов ты посетила? — спросил он. В его голосе снова появился профессиональный тон, но я видела, как дрожат его руки.
— Восемь, — ответила я. — Восемь врачей. В разных городах. У всех был один вердикт.
— Какой?
— Бесплодие. Необратимое. Шансов нет.
Слова прозвучали жестоко. Особенно для меня. Я произносила их, и каждый раз это было как удар ножом. Даже сейчас, спустя годы.
Эндрю сидел, не двигаясь. Его лицо было серым. Он смотрел куда-то в сторону, на пустой столик у окна, но я знала, что он не видит его. Он видел что-то другое. Ту ночь. Семь с половиной лет назад. Когда все пошло не так.
— Это я виноват, — сказал он наконец. — Это я. Если бы я не... если бы я был настойчивее если бы выбил двери, а не просто ушел...
— Хватит, — сказала я. — Хватит, Эндрю. Я не для того тебе это сказала, чтобы ты себя венил. Я сказала, потому что ты спросил. Потому что мы говорим правду. Ты хотел правды? Получи. Вот она. Я бесплодна. Я никогда не буду матерью. Это мой крест. И я уже смирилась.
— Ты не должна была смиряться, — сказал он, и в голосе его прорвалась злость. Не на меня. На себя. — Ты не должна была через это проходить. Одна. Без поддержки. Я должен был быть рядом. Я должен был...
— Ты ушел, — перебила я. — Ты сделал свой выбор. И я сделала свой. Я выбрала жить. Выживать. И я выжила. Без тебя.
Эти слова прозвучали жестче, чем я хотела. Я увидела, как он сжался, словно я ударила его. И мне стало больно. Не потому, что я его пожалела. А потому, что я все еще не могла быть с ним жестокой. Даже после всего.
— Прости, — сказала я тише. — Я не хотела...
— Нет, — перебил он. — Не извиняйся. Ты права. Ты имеешь право на злость. На обиду. На что угодно. Я заслужил.
Он замолчал. Я тоже молчала. Кофе давно остыл, но я все еще держала чашку в руках, грея ладони о холодный фарфор.
— Ты сильно нервничаешь, — сказал он вдруг.
Я подняла глаза. Он смотрел на мои руки. Я проследила за его взглядом и увидела, что пальцы, сжимающие чашку, дрожат. Мелко, противно. Я не могла это контролировать.
— Это пройдет, — сказала я, пытаясь убрать руки под стол. Но он опередил.
Его ладонь накрыла мою.
Теплая. Сухая. Уверенная. Я замерла, чувствуя, как его пальцы обхватывают мои, как большой палец начинает медленно, успокаивающе поглаживать тыльную сторону ладони. Это было так знакомо. Так давно забыто. И так необходимо сейчас, что у меня перехватило дыхание.
— Дыши, — сказал он тихо. — Просто дыши.
Я послушалась. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Его палец продолжал гладить мою руку, и дрожь постепенно уходила. Не полностью, но становилась меньше. Терпимее.
— Я не должен был задавать этот вопрос, — сказал он. — Я знал, что это вызовет у тебя такую реакцию. Но я... я должен был знать. Я должен был услышать это от тебя.
— Зачем? — спросила я. Голос прозвучал глухо.
— Потому что я должен нести ответственность. За то, что сделал. За то, что не сделал. За все.
— Ты несешь ответственность? — я посмотрела на него. — И что это меняет? Моя матка не восстановится от твоей ответственности.
Он вздрогнул. Я сказала жестоко. Слишком жестоко. Но я не могла остановиться.
— Ты думаешь, если будешь делать себя виноватым, мне станет легче? — продолжила я. — Не станет. Мне не станет легче. Никогда. Я смирилась, но это не значит, что я забыла. Я не могу забыть, Эндрю. Я не могу забыть, как хотела ребенка. Как представляла, как буду качать его на руках. Как покупала детские вещи, когда еще надеялась. Как плакала ночами, когда тесты показывали одну полоску. Как я ушла от Марка, потому что не могла смотреть на то как он хочет ребёнка. И знаешь что? Я его не виню. Потому что я сама себя не выносила в тот период.
Слезы подступили к глазам. Я зажмурилась, чтобы они не потекли. Не здесь. Не сейчас. Не перед ним.
— Эмили, — сказал он тихо. Его пальцы сжали мою руку сильнее. — Посмотри на меня.
Я открыла глаза. Он смотрел на меня с таким выражением, которое я не могла прочитать. Там была боль. И стыд. И что-то еще. Что-то, от чего бабочки в животе забились с новой силой.
— Я не могу это исправить, — сказал он. — Я знаю. Я не могу вернуть тебе то, что ты потеряла. Я не могу... я не могу сделать многое. Но я могу быть рядом. Если ты позволишь.
— Что ты предлагаешь? — спросила я хрипло.
— Не знаю, — признался он. — Я не знаю, что я предлагаю. Я только знаю, что когда я увидел тебя вчера в своем кабинете, мир перевернулся. Я понял, что все эти годы я жил не своей жизнью. Я жил чужой. Я пытался быть тем, кем не являюсь. Строил отношения, которые не нужны. Тратил время на то, что не имеет значения. А ты... ты была где-то там. Без меня. И я не знал, жив ли ты вообще. Я боялся узнать. Боялся, что если узнаю, что ты счастлива с кем-то, это меня убьет. А если узнаю, что тебя нет... это меня убьет тоже.
— Я здесь, — сказала я. — Я жива.
— Да, — он выдохнул. — Ты здесь. В спортивном костюме. С похмелья. После ночи истерики. И ты самая прекрасная женщина, которую я когда-либо видел.
Я не знала, что ответить. Слова застряли в горле. Его пальцы все еще гладили мою руку, и этот жест был таким интимным, таким личным, что у меня кружилась голова.
— Я должна вернуться в отель, — сказала я наконец. — Мне нужно... мне нужно прийти в себя.
Он кивнул. Убрал руку, и я почувствовала холод на том месте, где только что было его тепло.
— Я отвезу тебя, — сказал он.
— Не нужно. У меня есть машина. Я...
— Эмили, — он посмотрел на меня серьезно. — Ты в состоянии, которое называется "похмелье второй степени". У тебя тремор рук, расширенные зрачки, бледность кожных покровов. Я как врач не могу позволить тебе сесть за руль. Я отвезу тебя. А завтра ты заберешь свою машину.
Я хотела возразить, но поняла, что он прав. Я действительно была не в лучшей форме. И мысль о том, чтобы провести с ним еще немного времени, была слишком соблазнительной, чтобы от нее отказываться.
— Хорошо, — согласилась я.
Он позвал Марту, расплатился, оставив щедрые чаевые. Мы вышли на улицу. Солнце стояло высоко, воздух был теплым, почти жарким. Я надела очки, скрывая глаза.
— Какой у тебя отель? — спросил он, когда мы сели в машину.
Я назвала адрес. Он кивнул, завел двигатель.
Дорога до отеля заняла минут пятнадцать. Мы ехали молча, но это молчание было другим — не тяжелым, не давящим. Оно было наполненным. Тем, что было сказано. И тем, что еще предстояло сказать.
Я смотрела в окно, на проплывающие мимо дома, деревья, людей. И думала о том, что жизнь — странная штука. Ты можешь прожить семь с половиной лет, думая, что все кончено. Что мосты сожжены. Что прошлое похоронено. А потом один случайный звонок, одно сообщение, один разговор — и все рушится. Или строится заново. Трудно понять, что именно происходит, когда ты находишься внутри этого.
Мы подъехали к отелю. Эндрю припарковался у входа, заглушил двигатель. Несколько секунд мы сидели молча.
— Спасибо, — сказала я. — За завтрак. И за разговор.
— Не за что, — ответил он. — Я рад, что мы поговорили.
Я открыла дверь, вышла из машины. Сделала несколько шагов к входу в отель, потом остановилась. Обернулась.
Он смотрел на меня. Сквозь лобовое стекло. Его лицо было спокойным, но я видела — он ждет. Чего-то ждет.
Я вернулась к машине. Постучала в окно. Он опустил стекло.
— Эндрю, — сказала я. — Ты говорил, что хочешь развестись. Ты серьезно?
Он посмотрел на меня долгим взглядом.
— Серьезнее, чем когда-либо в своей жизни, — сказал он.
Я кивнула. Сделала шаг назад.
— Тогда, может быть... — я запнулась. — Может быть, когда это произойдет... ты мне позвонишь?
Его лицо осветилось улыбкой. Той самой, которую я помнила. Которая всегда делала его моложе. Счастливее.
— Обязательно, — сказал он. — Обязательно позвоню.
Я улыбнулась в ответ. Развернулась и пошла к входу в отель. Спиной чувствовала его взгляд. Он смотрел мне вслед, пока я не скрылась за дверями.
В лифте я прислонилась к стене и закрыла глаза. Внутри все дрожало. Но это была не та дрожь, что утром. Не дрожь от похмелья и отчаяния. Это была дрожь от чего-то другого. От того, что было когда-то давно и, кажется, возвращалось снова.
Бабочки в животе все еще порхали.
Я зашла в номер. Пустая бутылка из-под вина все еще стояла на столике. Я подошла, взяла ее в руки, посмотрела на этикетку. Потом медленно, с чувством выполненного долга, выбросила в мусорное ведро.
Затем подошла к окну. Отель стоял на возвышении, и из окна был виден город. Огромный, раскинувшийся до горизонта. Где-то там, среди этих домов, улиц, парковок, был Эндрю. Он ехал сейчас к себе домой. К той женщине. К жене, которую ненавидел. К жизни, которую хотел разрушить, чтобы построить новую.
Я смотрела на город и думала: а что, если? Что, если он действительно разведется? Что, если он придет ко мне? Что, если мы попробуем снова? Смогу ли я простить его? Смогу ли забыть семь с половиной лет одиночества? Смогу ли жить с осознанием, что я никогда не буду матерью, а он — отцом?
Я не знала ответов. Но я знала одно: сегодня, впервые за долгое время, я хотела жить. Не выживать. Не терпеть. Не ждать, когда станет легче. А жить. По-настоящему. С тем, кто понимает. С тем, кто видит мои шрамы и не отворачивается.
Я подошла к кровати, легла, не раздеваясь. Усталость навалилась тяжелым одеялом. Глаза закрывались. Я позволила себе провалиться в сон, зная, что когда проснусь, все будет по-другому.
Последняя мысль перед тем, как сознание отключилось: он сказал, что позвонит. Я буду ждать.
И бабочки в животе замерли, успокаиваясь, но не исчезая. Они ждали вместе со мной.
Говорят, время лечит.
Но время не лечит.
Оно просто укладывает боль слоями,
как осадочные породы.
А потом приходит кто-то один,
и вся геология летит к черту
Простите меня пожалуйста.... У меня нереальная загруженность по учёбе. Я обещала выложить продолжение на прошлой неделе, но мой черновик где было написано 2350 слов (почти вся глава), просто слетел. Я пыталась писать в поддержку, но ответа я не получила. Поэтому после каждого дня, в 12 ночи, я садилась и по немного писала. Извините меня пожалуйста, я и вправду очень стараюсь для вас)
(В этой главе кстати 4705 слов)
