59
От лица Киры:
Мы поднялись по улицам Монмартра, петляя между домами с облупившейся штукатуркой и окнами, украшенными геранями. В руках у меня всё ещё был пустой стакан из-под кофе — забыла выбросить, но почему-то не хотелось. Он был частью утра, как и хруст круассана, и Мусим рядом.
Книжный оказался почти спрятанным. За углом, без вывески, просто дверь между галереей и пекарней. Старое стекло, на нём нарисованные от руки часы работы. Мы потянули за ручку, и дверь скрипнула — будто нехотя впуская нас внутрь.
Внутри пахло бумагой и деревом. Было прохладно. Книги стояли всюду — на полках, на полу, на лестнице, ведущей на антресоль. В дальнем углу — потёртое кресло, в нём сидела девочка лет семи и читала комикс, сосредоточенно морща лоб. Её мама — видимо, хозяйка магазина — кивнула нам и снова уткнулась в журнал за прилавком.
Я провела пальцами по корешкам — «Колетт», «Камю», какие-то названия на немецком, японском, даже арабском. Всё переплетено, как города на старинной карте.
— Ты бы кем был, если бы не пошёл в инженеры? — спросила я, глядя на стопку старых путеводителей.
— Пианистом, — тихо сказал Мусим. — Или водителем поезда.
— Что общего между пианино и поездом?
— У них есть ритм. Только у поезда он внешний, а у пианино — внутренний.
Я повернулась к нему. Он стоял с книгой в руках, тыльной стороной ладони касаясь подбородка. Он всегда так делал, когда сомневался — взять вещь или нет, поверить или нет, сказать или промолчать.
— А ты бы кем была?
— Ммм... — я задумалась. — Смотрителем маяка. Или актрисой немого кино.
Он рассмеялся. Первый раз за день — вслух, по-настоящему.
— Это гениально, — сказал он. — Ты и правда умеешь передавать чувства без слов.
Я хотела ответить, но в этот момент раздался грохот — что-то упало где-то позади. Мы оба обернулись — девочка уронила книгу, обложка разлетелась, она сидела, застыв, испугавшись шума.
Я тут же подошла, присела рядом.
— Ничего страшного, — сказала мягко. — Смотри, мы можем её склеить. Вот так.
Я достала из кармана сложенный билет на выставку и свернула его, чтобы подложить под надорванный корешок. Мусим молча подал мне кусочек бумажного скотча с прилавка.
— Voilà (вуаля), — сказала я, улыбнувшись девочке. — Presque comme neuf. (Почти как новая.)
Она посмотрела на меня огромными глазами, потом — на книгу. И вдруг протянула мне другую, тонкую, потрёпанную.
— C'est un cadeau (это подарок) — улыбнулась она, — maman l'a permis. (Мама разрешила.)
Я растерялась. Взяла. Открыла. Внутри — рисунки чернил и карандаша, стихи на полях, подпись: “Pour ceux qui cherchent encore.” Для тех, кто всё ещё ищет.
Я посмотрела на Мусима. Он ничего не сказал, но взгляд у него был такой, будто он понял.
Мы расплатились за одну-единственную книгу — ту, которую он выбрал первым. Хозяйка добавила в бумажный пакет открытку, где на фоне Эйфелевой башни были написаны всего два слова: Rentre chez toi. Вернись домой.
Когда мы вышли, небо уже стало чуть белёсым — обещало жару. Но пока — было мягко.
Мы не разговаривали, пока не свернули в переулок с лестницей. У стены сидел уличный музыкант и играл на виолончели. Мелодия тянулась за нами, будто ниточка.
— Хочешь, я буду снова тебе играть? — вдруг спросил Мусим.
— Играй, — ответила я. — Только не извиняйся больше. Просто — играй.
— Хорошо, — кивнул он. — Без объяснений. Только музыка. И ты.
Мы поднялись на холм. Впереди открывался город. Крыши, дым, сверкающие антенны. Я достала из пакета подаренную девочкой книжку, раскрыла — и дала ему. Он прочёл первую строчку:
“Никто не знает, что мы искали, но все почувствовали, когда мы нашли.”
— Это про нас, — сказал он. — Ты знала?
Я кивнула. И в этот раз — улыбнулась. Полностью. Сверху донизу. Как в старом кино.
Продолжение следует...