Дворецкий 2 | Newtmas

Как появилась Вселенная? В какой момент «ничего» стало «чем-то»? Существует теория, что Вселенная была всегда. Мы, люди, не способны понять, как «что-то» может существовать всегда, не иметь своего начала и конца. Мы не можем этого понять, потому что у нас есть начало, и у всех нас будет свой конец. Можно было бы убрать невидимую слезу на щеке, понимая этот факт, но для некоторых людей эта ситуация представлялась иначе. Все атомы и молекулы, все вселенные, галактики и планеты создавались и разрушались вечность, чтобы в итоге произошёл именно этот момент. Звёзды на небе гасли и возрождались, освещая путь тем, кто через сотни лет окажется предками этих двоих, что взгляда не могут оторвать друг от друга. И дыхания не хватает, чтобы вкусить происходящее. Для него Вселенная — его глаза. Пускай карие, но такие родные, как плед в детстве, или осенняя листва, уже опавшая с деревьев. И пускай он сейчас держит его за подбородок, словно это обычный разговор... Истина кроется на самом верху, буквально протяни ладонь и всё сразу станет ясно.

— Прекрати... — шёпот. Куда-то такой уверенный тон Ньюта испарился, а во рту резко пересохло от осознания того, что это не конец. Не тот конец, что предписан судьбой. И хочется поднять руку, погладить эти тёмные, наверняка чертовски мягкие волосы, да смелости не хватает. Он снова тот самый дворецкий, что боится перечить хозяину дома.

У Томаса же пробегает рой мурашей вдоль позвоночника от этого шёпота. Такого внезапно громкого, а на деле тихого. Словно он сделал что-то не так, и захотелось отстраниться, отскочить и извиниться.

— Раз ты такой друг, что советы раздаешь... Какого хуя ты бросил меня? — уехал, убежал, улетел. Как грёбаные птицы по осени, обещая вернуться, да только пропал. А может и не обещал... Крауэл давно забылся во всех сказанных словах, давно утопил их в той тонне алкоголя, что его организм успешно перерабатывал. И странно, что мозг не превратился в кашу. И всё-равно, на сердце царапина. Старая, зажившая, но проведи подушечкой пальца и почувствует маленький шрам.

А у Ньюта словно язык отняли. Приоткрыл рот, уже почти ловя нужные слова за хвостики, но они улетают, а в глазах собеседника видна обида, которая сидит в нём до сих пор. Но... Это не справедливо!

— Ты бросил меня задолго до того, как я уехал, — он находит в себе силы не извиняться, а сказать правду. Сказать то, как было на самом деле. Сказать, что все ещё считает поступок Томаса глупым, а слова напоследок — лишь вынужденной мерой, словно бросаться в злую собаку последним куском хлеба в надежде, что она тебя не сожрёт.

— Я всё делал ради тебя, — по брюнету видно, как он злится. Что ж, спустя такое долгое время они не поменяли своих позиций, вот только Томас ожидал, всё же, другого. Неужели он поступил настолько плохо, чтобы тогда Рассел просто сел в такси и уехал? Кажется, тот лишь нашёл причину.

— Ты что, серьё... — Ньют обрывается на полуслове и выдыхает, медленно отворачивая голову и прикрывая глаза. Успокаивается таким способом, чтобы не превратить этот разговор в спор, который уже давно не имеет никакого значения. Как уехал, так и приехал, и в итоге они снова рядом. Так к чему эта трата времени? — Хорошо. Это в прошлом. Я не буду это обсуждать.

— Конечно не будешь! — зло выдыхает Крауэл.

И становится легче. Не в моральном плане, к сожалению, а в физическом. Томас поднимается, отстраняется так же, как когда-то сделал Ньют, когда уезжал. Лишает своего тепла, приятной тяжести и аромата геля после душа. Отходит к креслу, где лежала его куртка, копошится в кармане и выискивает там пачку сигарет, одним пальцем приоткрывая её, а губами хватаясь за фильтр и выуживая белую полоску из коробочки.

Ньют наблюдает молча, приподнявшись на локтях. В свете луны силуэт брюнета кажется ещё чётче, словно отточенная до идеала статуя. Почти фарфоровая кожа, усыпанная родинками, по которым жутко хотелось пройтись пальцем, вычерчивая получившийся знак где-то у себя в памяти.

— Заявился ко мне, попросил помощи, а теперь игнорируешь очевидные вещи? Вау, Ньют, ты с каждым днём открываешься для меня с новой стороны. Сначала дом спалил, потом наркоторговцем заделался, что дальше? И где там твоя девушка, кстати?

Все слова Томаса больше походили на попытку вывести блондина из себя. Но тот, слишком привыкший к таким ситуациям, лишь молча откидывает одеяло, поднимаясь со своего места и пересаживается на кровать.

— Занята она. И не просил я у тебя никакой помощи, ты буквально мне должен, — он говорил слегка сбито, а голос кажется тихим, потому-что Рассел опустил голову. Огорчённо, словно именно этот момент был идеальным, чтобы... да...

— Ах, ну да. Я тебе должен, — Томас открывает окно, выдыхая дым в ночную прохладу. Тем не менее, табачный запах всё-равно достигает Ньюта, но тот привык. Сам курит.

— Нам нужно будет завтра кое-что обсудить на счёт моей работы. Не хочу начинать эти разговоры на ночь.

— Не называй, блять, барыжничество наркотой словом «работа». Это не работа, — брюнет щурится, на секунду поворачивая голову в сторону блондина.

— А ты никогда не прекратишь, да? — он усмехается. Этот смешок слышен в вопросе, но он настолько разочарованный, что даже Крауэл замирает, хмурится и вопросительно смотрит на своего бывшего дворецкого.

— Что?

— Не делай вид, что ты не понимаешь меня, Томас, — медленно поднимается. Глаза бегают по тёмной комнате, выискивая в каждом сантиметре такие недостающие крупицы смелости, — Ты помнишь, что сказал мне, когда я уезжал?

≪ — Ньют, ты мне...

— Ну уж нет! — блондин быстро перебил Томаса и направился к такси, не желая слушать, что хотел сказать тот.

— Подожди! — из-за ударов Томас не двигался так живо, как мог бы. Он догнал Ньюта, но говорил, словно в стенку, — Ты нравишься мне, слышишь? Нравишься! — он схватил того за плечи и приклепал, но блондин был непреклонен. ≫

Томас замер. Конечно он всё помнил, и теперь его память — его враг. Снова полоснули по сердцу, когда он вспомнил, как сильно разрывалось сердце от вида удаляющегося такси. Грёбаный Ньют Рассел уехал, после таких слов. После всего.

Крауэл закрывает на секунду глаза, резко выдыхает и выбрасывает сигарету в окно.

— Нет, не помню. Да и к чему этот вопрос? Ты у нас мальчик занятой.

— Да и ты у нас занятой, как мы сегодня выяснили, — блондин резко оборачивается. В такие моменты адреналин помогает, когда двое на пороге ссоры. Вот-вот и ураган споров вновь закружит вокруг двоих.

— Ну и прекрасно, вот и выяснили, — пожимая плечами, Томас проходит к своей кровати, останавливаясь с другой стороны. Ему сюрпризы сейчас нужны меньше всего. Это может быть опасно.

Где-то за окном берёза противится ветру, что старается сломать несчастное деревце. Особняк Крауэлов находился на прекрасном холме, откуда открывался небольшой, но всё-таки вид на город. И Томас мог бы даже наслаждаться этим видом, если бы чувствовал хоть каплю наслаждения в принципе... Само понятие «наслаждение» пропало с радаров его внутренней системы чувств уже давно, но тыкать в виновника этого торжества он не станет, хотя смотрит на него прямо сейчас. Глаза Ньюта казались ему той самой чёрной дырой, про которую учёные составляют свои предположения уже который год. Казалось бы — как это возможно, что предмет просто исчезает в недрах чёрного пространства? А вот так. Томас тоже исчезал, когда смотрел туда. Особенно в ночи, когда и так тёмно-карие глаза становились совсем уж поглощающе-чёрными.

— Я знаю, что тогда это был ты.

Голос Рассела рассекал воздух клинком, каждый раз ударяя в торс — стоит упомянуть, что торс у Томаса был идеальным — и оставляя там болючие следы. Эта манера блондина говорить загадками начинала парня раздражать, но ему пришлось сжать кулаки до боли в суставах и вновь разжать, спокойно выдыхая:

— Когда именно?

Речь шла о конкретном случае. Врезалось в сознание дворецкого внезапно, и он ощутил резкое желание вновь высказать все свои мысли виновнику торжества. И пока комната продолжала заполняться тенями от играющей за окном луны, Рассел деловито сложил руки на груди, победно смотря на своего собеседника. К горлу, тем не менее, подкатил ком. Хотелось прокашляться, чтобы его выплюнуть, но ком был фантомным.

— Я всё думал, кто бы это мог быть. Может, какая-нибудь твоя подружка напилась и решила сделать это с совершенно рандомным человеком, или даже какой-либо твой друг. А потом я вспомнил...

Крауэл понятия не имел, о чём идёт речь. Только хмурился, растил в себе это зерно гнева и знал, что гнев этот желает лишь одного.

— Ты можешь сказать прямо или будем тут в угадайку играть?

— Так вот, — Ньют даже не обратил внимания на то, что его перебили. Буквально чувствовал подушечками пальцем карты, которые оказались в его руках, — Я вспомнил, что ощутил вполне определённый запах. Сигарет, которые ты тогда курил.

Пауза. Интригующая, от которой Томасу хотелось взвыть диким зверем и ускакать к своей стае, которая поддержит и успокоит. Но стаи нет, он волк-одиночка.

— Это ты меня поцеловал в том коридоре, когда вырубили свет, — занавес.

Томас точно услышал, как тяжёлая ткань занавеса с огромной скоростью падает вниз, а он не успевает отойти. И вот, ткань, по ощущениям весившая тонну, покрывает все его дряхлое тельце, а возле стоит Ньют и улыбается той самой уёбской ухмылочкой, с которой стоит и в реальности. Победной, наслаждающейся поражением противника, впитывающей всю растерянность в себя. Рассел доволен своей работой, очень доволен. Сердце внутри скачет бешеной, заведённой игрушкой, в спине у которой торчит ключик. Кто ж знал, что ключиком окажется Крауэл.

— И что ты лыбишься? Доволен, смотрю? — семена взросли слишком быстро. Прорывались сквозь рёбра, рвали ту самую фарфоровую кожу изнутри и доставляли ещё большую боль. Томас обходит кровать и оказывается возле Рассела так близко, что у того перехватывает дыхание — ну точно кто-то сжимал в своих пальцах его лёгкие, стараясь превратить в фарш, — И какого тебе знать, что ты потерял единственного, кто мог бы тебя полюбить, м? Будешь всю свою ебучую жизнь вспоминать меня, и жалеть-жалеть-жалеть...

По мере того, как Томас говорил — он наступал. Терпение оборвалось, и он заставил Ньюта бояться себя. И тот пятился, пока не упёрся в прикроватную тумбочку, и не выдал своё переживание прерывистым дыханием.

— Что такое, тебе страшно? — брюнет усмехается, и в этой усмешке что-то безумное. Ньют толкает того в плечо и вырывается вправо, высвобождаясь из хватки, но Томас сдаваться не намерен. Рывком приколачивает того к стене, где пятиться уже некуда. Крепкие пальцы вжимают блондина в стену, больно надавливая на кожу, — И знаешь, что самое забавное? Жить-то тебе явно осталось недолго, с такой-то работёнкой... За тобой уже охотятся. Что дальше? Где-нибудь подохнешь, и никто даже искать не станет. Жалкий.

— Отпусти! — довольно смелый шаг, учитывая, что Ньют был в полнейшей растерянности. Конечно, его предупреждали, что Томас стал сам не свой, но не до такой степени... А Крауэл же попросту стал добиваться от блондина одного — признания, что без него Ньют не может. Боялся, что на самом деле может.

— Отпустить? Забавная параллель, — усмехается, а после только сильнее вдавливает его в стену, — Один раз я тебя уже отпустил, и что из этого вышло?

— Я сделал это ради тебя! — повторяет Рассел, пытаясь достучаться, — Потому что ты...

Замолкает. Резко прикрывает глаза, когда разгорячённый палец Томаса проходится вдоль линии острых скул, а след словно горит. Блондин буквально представляет, как его кожа красиво освещается мелкими язычками пламени после этого прикосновения, а потом там остаётся красный след.

— Говори-говори... — издевающе подбадривает Крауэл, пока его указательный палец ведёт к подбородку, а потом ниже, к кадыку. Обводит бугорок, вычерчивая там идеальный круг, и косточка двигается, когда Рассел тяжело глотает слюну. Непередаваемое ощущение. «Сделай так ещё раз, молю...»

— Отпусти... — «Не отпускай.»

— Попробуй ещё раз, — палец идёт ниже, к ярёмной ямке, где начинается линия ключиц. Он лишь секунду колеблется, и ведёт вдоль левой ключицы, огибая импровизированный треугольник, когда от плеча ведёт по шее к скуле.

— Отпусти меня, Томас! — почти перешёл на рык, что заставило Крауэла приятно встрепенуться. Его грубые пальцы захватывает Ньюта за подбородок и поворачивают к себе, заставляя блондина открыть глаза и посмотреть на себя. Вот она, бездна, где пропадает всё — в его глазах.

— Плохо стараешься... — два дыхания соединяются. Они так близко, что жар становится невыносимым, у двоих внизу живота натянута тугая пружина, и стоит Томасу только прижаться к Ньюту всем телом... Дахание огнём теперь не кажется таким уж бредом, особенно, когда они так близко. Губы покалывают от желания, чтобы это произошло, — Это не я тебя тогда поцеловал.

— Ты.

— Нет, не я, — голос Томаса куда игривее, словно он... издевается! Ньют же полон страха. Страха к тому, что его вновь обломают, вновь оставят в дураках, вновь...

— Это был ты! Я чувствовал твой запах, я миллион раз проматывал этот ебучий момент в голове, вспоминал и...

— О, ты вспоминал, — опять этот тон. Томас точно наслаждается растерянностью парня, точно испытывает кайф, когда Рассел вжимается затылком в стену, но сам неосознанно тянется вперёд, — Тогда почему бы нам не проверить это? Я докажу, что это был не я.

— Что? Нет, я...

Ему снова не дали выбора. Снова прервали, снова показали, кто здесь — хозяин момента, а кто лишь приглашённый гость. И покалывание в губах становится невыносимым, когда два огня встречаются. Момент, вроде как, ожидаемый, а эффект производит совсем иной. Словно Томас остановил его, когда проходил мимо, настолько сердце ухает куда-то ниже, в область паха. И пальцы на светлой коже уже не сжимаются так сильно, а руки Ньюта автоматически поднимаются, обхватывая горячий торс Томаса и притягивая к себе. Он с радостью обнаруживает, что не один чувствует внизу напряжение и улыбается сквозь поцелуй. Сквозь сладкий, но пропитанный солёными слезами прошлого, поцелуй. Медленный лишь первые десять секунд, набирающий обороты после, когда Рассел первым подключает язык, что приятно удивляет Крауэла. Брюнет сквозь поцелуй улыбается, проходится кончиком языка вдоль нижней губы блондина и прикусывает её, за что встречается с возмущённым шипением. И это шипение — вишенка на сладком торте с прослойкой из солёной карамели.