Убитые небом: Рай падёт

В мире есть вещи, которые никогда не меняются. За днём неизменно приходит ночь, за ночью — день. Небо остаётся голубым, не смотря на закон, капли дождя капают сверху вниз, волосы растут от корней, а не от кончиков. Соль остаётся соленой, от ветра слезятся глаза, свет быстрее звука, а перо — легче кирпича. Кое-что никогда не меняется…

Я вдыхаю полной грудью, выхожу из лифта на этаже, где расположен кабинет для собраний. Смотрю на часы. Утро. Восемь. Ещё один день. День, когда он снова не пришёл.

Это повторяется снова и снова. Стоит только нам с Адом хоть немного сблизиться, перейти на другой уровень, как он снова исчезает. Кое-что никогда не меняется…

Ноги несут меня по серому бетонному коридору, а голова забита так, что, кажется, сейчас лопнет. Папка с отчётом прижата к груди, как щит. Как единственное, что у меня осталось, кроме этих бесконечных мыслей.

Неделя. Он не появлялся уже целую неделю. Семь дней. Сто шестьдесят восемь часов. Тысячи минут, в течение которых я прокручивала в голове тот вечер снова и снова.

Наш первый раз. Стол в хранилище. Его руки на моих бёдрах. Его губы. Голос, срывающийся на хрип. То, как он смотрел на меня потом, будто я была единственным, что спасало его от этой реальности кроме препаратов.
А потом — тишина.

Я стою в коридоре, смотрю на часы и думаю. Думаю слишком много. Думаю до тошноты.

Я проверяла телефон каждый час. Каждые полчаса. Каждые пять минут. Думала — может, сеть сломалась. Может, сообщения не доходят. Может, он занят, у него опасные вызовы, у него свои проблемы...

На третий день я поняла: он просто не хочет. На пятый — перестала проверять телефон. На седьмой — научилась не вздрагивать, когда дверь лаборатории открывалась, и там оказывался не он.

— ...собрание сегодня важное, опоздаем. Так это достало всё…
Голос вырывает меня из мыслей. Я поднимаю голову и вижу, как из-за поворота выходит Чез.

Высокий, статный, прямая осанка, как у военного, хотя он просто проводник. Он всегда ходит так, будто его снимают скрытой камерой, держит руки в карманах. Его вечно равнодушный, чуть насмешливый взгляд никогда не бегает по сторонам — он всегда смотрит чётко перед собой.

Я смотрю на него и вдруг замираю. Чез редко ходит один. Он всегда с кем-то, с напарником. Обычно с... Я затаиваю дыхание, когда из-за поворота следом за Чезом выходит ещё одна фигура.

Высокая. Плечистая. Тёмная ветровка. Кепка надвинута низко на лоб, так, что лица не разглядеть. Чёрные джинсы, потёртые на коленях. Серебряная цепь свисает с ремня, поблёскивает в тусклом свете ламп.

Он выглядит дерзко. Опасно. Как те парни, с которыми лучше не встречаться в тёмных переулках. Руки в карманах, походка вразвалочку, чуть нагловатая, уверенная. Идёт так, будто весь коридор принадлежит ему.

Парни идут быстро. Чез что-то говорит про собрание, про вызовы, про то, что начальник опять будет всех строить. Второй молчит. Только идёт, чуть покачивая плечами, и от него веет такой бешеной, такой холодной энергией, от которой воздух в коридоре будто искрит. Сердце пропускает удар. Нет... Не может быть.

Они подходят к двери. Тот, второй, открывает её и замирает. В проходе стоит Энди.

Я вижу их со стороны. Вижу, как двое парней встречаются в дверях и застывают, будто наткнулись на невидимую стену. Энди поднимает голову. Смотрит с ухмылкой. Тот, второй, смотрит в ответ.

Они стоят так долго. Слишком долго. Как два пса, которые уже не раз делили территорию. Как два соперника, которые знают — драка неизбежна, но вот когда…

— Дорогу, — говорит Энди. Голос спокойный, но я знаю этот тон.
— Обойди, — отвечает второй.
Голос низкий. Хриплый. Такой знакомый, что у меня подкашиваются колени. Сердце уходит в пятки. Потом в горло. Потом разбивается где-то в груди на тысячу осколков.

Это он. Живой. Целый. Стоит в десяти метрах от меня и смотрит на Энди так, будто сейчас порвёт его голыми руками.

Энди делает ещё шаг. Они почти вплотную. Я вижу, как напряглась спина Ада, как его руки сжимаются в кулаки.

Но Энди ничего не делает. Просто проходит мимо, гордо держа подбородок. Несколько секунд Ад следит за ним взглядом. Потом делает резкое движение рукой, хватается за пистолет, словно желая выстрелить Энди в спину, но Чез тут же останавливает его и грубо толкает в грудь, чтобы привести парня в чувства.
— Охренел что ли? — слышу я издалека голос мальчика с иголочки. — Соберись, салага. Соберись!

Энди не оборачивается. Смотрит прямо перед собой, и очень быстро замечает меня. Его взгляд тут же смягчается, на лице медленно растягивается улыбка.

Я застыла. Не дышу. Не двигаюсь. Стою посреди коридора, прижимая к груди папку, и смотрю на него.

Дикарь продолжает следить взглядом за Энди, игнорируя Чеза, игнорируя его голос, игнорируя его злость. Он видит, куда Энди идёт. Он видит меня. Наконец он видит меня…

— Какие люди, — говорит мой старый добрый друг. Его голос, такой родной, но такой чужой, пробирает до мурашек. Его улыбка, такая тёплая, но такая холодная, не вызывает… ничего…
Я смотрю на него, потом — за его спину, где дикарь всё ещё смотрит на нас. Я не вижу, что в его взгляде. Не вижу ни сожаления о том, что он сделал, ни нежности, ни ревности. Я просто не знаю, что он чувствует.

Он не выдерживает, рвётся в нашу сторону с ещё большей настойчивостью, ещё большей агрессией. Чез тоже не выдерживает. Хватает дикаря за руку, резко тянет на себя и толкает в сторону кабинета собраний.

— Энди, — отвечаю я сухо и ровно, как будто мы просто коллеги, случайно встретившиеся в коридоре.
Он подходит ближе. Останавливается в метре.
— Как-то ты плохо выглядишь… — говорит он.
— Спасибо за комплимент.
— Извини, я не... Ты хорошо себя чувствуешь?
— Всё в порядке, Энди, — я сжимаю папку крепче. — Просто много работы.
Он кивает, не зная, что на это сказать.
— Очень рад тебя видеть. Всегда очень рад. Не знаю, почему.

Я смотрю на него. В его пустые, ничего не помнящие глаза. И вижу за ними того мальчишку, который клялся, что никогда меня не бросит. Сквозь огонь к воздуху… И вот мы стоим вдвоем посреди коридора, где этого воздуха больше, чем песка в пустыне, и не знаем, что с ним делать. Не знаем, как правильно им дышать.

Краем глаза я замечаю движение у двери. Ад перестал вырываться. Перестал сопротивляться и стоит рядом с Чезом, пока тот резко и агрессивно пытается что-то ему объяснить. Ад слушает. Кивает. Потом поднимает голову и смотрит прямо на меня. На нас…

Я ловлю его взгляд, хватаюсь за него как за последний брошенный мне спасательный круг. Пытаюсь схватиться покрепче, пытаюсь удержать его как можно дольше, умоляю побыть со мной ещё хотя бы секунду, хотя бы две.

Он отворачивается первым. Толкает дверь кабинета и заходит внутрь под пристальным наблюдением Чеза. Тот идёт за ним следом, и дверь за ними закрывается. И спасательный круг тоже тонет.

— Ты идёшь туда? — спрашивает Энди.
— Да. Совещание, все дела… — заставляю себя улыбнуться, хотя мне совсем не весело.
Он улыбается в ответ. Коротко, совсем не весело.
— Ладно… Я тоже скоро приду. Ещё увидимся.
— Увидимся.

Я разворачиваюсь и иду к двери. С каждым шагом внутри всё сжимается туже, как будто кто-то закручивает гайки прямо в груди. Ручка холодная. Металл под пальцами — как напоминание, что ничего тёплого в этом мире не бывает.

Я захожу в кабинет, Чез и Ад стоят у прохода по разные стороны от двери, прислонившись к стене. Как местная полиция, как два сторожевых пса, готовых сорваться с места в любой момент, если поступит вызов.

Так было всегда, на каждом собрании. Таков регламент, такова их задача — присутствовать здесь, но не терять бдительность.

Я смотрю прямо перед собой, не поворачиваю голову, не сбавляю шаг. Просто иду к своему месту — рядом с руководителем, как всегда. Просто сажусь за стол, просто кладу перед собой папку, просто раскладываю документы. Просто делаю вид, что это такое же утро, как и все остальные.

Кабинет для совещаний уже полон. Круглый стол, лампы дневного света, гул вентиляции где-то под потолком. Перед глазами знакомые лица: начальники отделов, руководители лабораторий, пара Небесных в углу. Все переговариваются вполголоса.

Я чувствую, как горит затылок, шея, плечи. Как его взгляд прожигает во мне дыру, как дымится одежда, как стул подо мной становится невообразимо горячим и колючим. Хочется обернуться, посмотреть в ответ, спросить: «Что ты хочешь? Что ты вообще хочешь от меня?!»

— Всем доброе утро, — голос одного из главных старикашек врывается в тишину. — Предлагаю начинать.
Он встаёт во главе стола, поправляет очки. Лицо серьёзное, даже суровое. Все понимают, что это не к добру.

— У нас проблема, — говорит он без предисловий. — И проблема серьёзная. За последние две недели зафиксировано семь случаев открытых бунтов. Семь! В разных секторах. Это разные люди, разные поводы, но причина одна.

Он делает паузу, сохраняя интригу и обводит взглядом присутствующих.
— Революционеры.
В зале вдруг становится тихо.
— Они активизировались. Используют любые каналы — СМИ, слухи, публичные выступления, вооружёенные нападения…. Их главный тезис: система G-27 построена на лжи. Что всё, во что мы верим — неправда. Что мы работаем не на благо наших людей.

Мой руководитель рядом со мной тяжело вздыхает. Кто-то кашляет, кто-то барабанит пальцами по столу.

— Мы должны пресечь это, — продолжает начальник. — Жёстко и быстро, пока это не навело смуту в массах, и пока люди не начали верить. Нужно усилить патрули. Проверять документы чаще, особенно в местах скопления людей — столовые, общежития, склады. Если кто-то распространяет листовки — задерживать немедленно. Если кто-то говорит о революции — доставлять на допрос.

Он переводит дух. Джеймс Ривз, точнее его голографическая копия, почему-то молчит, пристально наблюдает за каждым за столом, за реакцией, за жестами. А потом спрашивает:
— У кого есть предложения?

Несколько человек поднимают руки. Старикашки кивают, слушают, делают пометки. Обсуждают графики патрулей, дополнительные посты, систему оповещения.

Я сижу и смотрю в одну точку. Слова проходят мимо. В голове вспыхивают флешбеки из Цитадели, в ушах гудят выстрелы и взрывы, которые разбудили учащихся тем утром. В носу стоит запах крови, к горлу подходит тошнота от осознания, сколько людей погибло в тот день, когда восстали дикари.

— ...а что наши бойцы думают?
Голос начальника вырывает меня из мыслей.
— Чез, Айден. Вы на передовой. Что скажете?

Я замираю. Слышу, как Чез отклеивается от стены. Его шаги, как всегда, уверенные и чёткие, приближаются к столу.

— Скажу, что бумажки бумажками, а на деле люди боятся, — говорит Чез спокойно, без эмоций. — Когда патрулируешь сектора, видишь глаза. Они уже не просто недовольны. Они готовы сорваться.
— Конкретнее, — требует начальник.
Чез открывает рот, чтобы ответить, но Ад его перебивает:
— Конкретнее: если мы продолжим давить, они получат то, что хотят. Не сегодня, не завтра, но на их сторону встанет больше людей.

Все переводят взгляд на Ада, требуя от него продолжения. Я не оборачиваюсь. Не могу. Гораздо проще думать, что это просто чей-то безликий голос где-то за спиной, а не ОН.

— Они говорят о том, что G-27 — тиран-рабовладелец. Если мы будем продолжать давить их силой, только подтвердим такую репутацию. Нужно не только давить, но и давать что-то взамен. Хоть иллюзию, что их слышат.
— Иллюзию?
— Людям важно чувствовать, что они что-то значат. Сейчас они чувствуют себя мясом.

В зале повисает тишина. Кто-то кашляет. Кто-то отводит глаза.

— Вы забываетесь, Айден, — говорит старикашка. — Ваше дело — искать врагов, а не анализировать настроения масс. Для этого есть другие люди. Вас спросили о том, какие эффективные методы отлова вы видите.

Тишина становится плотной, как бетон. Я слышу, как стучит кровь в висках. Как кто-то нервно барабанит пальцами по столу. Как скрипит стул под руководителем рядом со мной.

— Давайте попробуем выслушать, — голос раздаётся с дальнего конца стола. Спокойный, веский, такой, который не терпит возражений. Я поднимаю глаза. Это Джеймс.

Седые волосы, гладко зачёсанные назад. Острые скулы, жёсткая линия губ. Тот же разрез глаз, тот же холодный, пронизывающий взгляд, который я столько раз видела у Ада. Он смотрит на сына долго и пристально.
— Это очень громкие слова, — говорит Ривз старший. — Хотелось бы, чтобы они не были голословными.

Я не выдерживаю и оборачиваюсь, зная, как для Ада много значит каждое слово отца. Дикарь замирает. Я вижу, как напрягаются его плечи. Как желваки ходят под кожей.

Он коротко кивает, будто услышал приказ. Медленно идёт к столу, будто через силу, будто каждый шаг — как по минному полю. Останавливается в центре, напротив руководства.

Я смотрю на него впервые за всё совещание прямо, открыто, не отводя взгляда. Он не смотрит на меня. Даже мельком. Даже краем глаза. Стоит перед столом, перед отцом, перед всем руководством, но не передо мной.

Дикарь остановился возле Лилит. Случайно или нарочно — я не знаю, но я вижу, как она зачарованно смотрит на него снизу вверх, буквально заглядывая в рот при его каждом слове. С какой-то наигранной игривостью то кусает кончики своих пальцев, то поправляет волосы.

Внутри всё обрывается. Я здесь. Я сижу в двух метрах от тебя. Я не спала неделю, не ела, не жила, а ты стоишь и даже не смотришь в мою сторону. Как будто меня нет. Как будто никогда и не было.

Я всматриваюсь. Свет ламп падает прямо на него, и я замечаю… Под его левым глазом синяк, тёмный, жёлто-фиолетовый, расползающийся на скулу. Он уже начал заживать, но всё ещё жуткий. Так бьют, когда хотят не просто ударить, а стереть в порошок.

Рассечённая верхняя губа, чуть опухшая, с тёмной корочкой запёкшейся крови в уголке. Он постоянно нервно её облизывает, будто она мешает говорить.

Ссадина на подбородке. Глубокая царапина, которая могла остаться от удара о стену или асфальт.

Он поправляет воротник куртки, и я вижу, как рукав задирается, открывая запястье. Там — тёмные полосы от чьих-то пальцев, которые сжимали так сильно, что остались синяки. Следы от захвата.

Я смотрю дальше, не могу остановиться. На шее, у самой линии воротника — ещё один тёмный, размашистый кровоподтёк. Может, от удара, а может, от того, что душили.

Господи... Что с тобой сделали? Кто?

Он пропал на неделю, а теперь стоит здесь, весь избитый, и говорит о стратегии борьбы с революционерами, как будто так и надо. Как будто это нормально.

— У нас есть информаторы, — начинает Ад без эмоций. — В трёх секторах. Люди, которые работают на нас за еду или защиту. Они говорят, что революционеры вербуют не силой. Они дают людям то, чего у них нет. Еду. Лекарства. Обещания.
— Обещания мы давать не умеем, — перебивает кто-то.
— Умеем, — Ад поднимает глаза. — Просто не хотим.

Тишина. Я вижу на некоторых лицах язвительные ухмылки и недовольные косые взгляды. Ад тоже их видит, но решает на них не зацикливаться.

— Предлагаю создать отдельные точки раздачи, — продолжает он. — Не для всех. Для самых бедных секторов. Еда, вода, базовые лекарства. Бесплатно. Без условий.

Эти слова пробирают до мурашек. Я смотрю на него с открытым ртом, пытаюсь понять: он говорит так потому, что сам так считает, или потому, что я неделю назад призналась в том, что ворую лекарства для верхних этажей, потому что им не хватает.

— Это ресурсы, которых у нас нет, — возражает начальник финансового отдела.
— Есть, — нагло отвечает Ад. Слишком нагло для простого проводника.

Лилит вдруг оживает, чуть приподнимает руку, чтобы все обратили на неё внимание. И говорит:
— Это правда. Ресурсы появятся, если мы перераспределим поставки. Можно урезать пайки для руководства на десять процентов. Сократить премиальные для высших чинов. Никто не умрёт, а люди увидят, что мы заботимся.

Перед ней лежат какие-то бумаги и планшеты с таблицами, с цифрами, с графиками. Ад берёт парочку, передает руководству. Выходит, они вместе работали над стратегией? Выходит, обсуждали это заранее? Когда? На этой неделе? Когда он «пропал»?

Я смотрю на его руки. На разбитые костяшки, на чёрные кровавые корочки на счёсанных кулаках.

По залу прокатывается ропот. Кто-то возмущённо кашляет. Кто-то переглядывается Ад молчит. Ждёт реакцию всех остальных, ждёт реакцию отца.

— Дальше, — говорит Джеймс.
— Второе: патрули. Убрать жёсткость. Не хватать за листовки, а разговаривать. Спрашивать, что нужно. Фиксировать проблемы. Передавать наверх.
— И сколько людей у нас есть, чтобы разговаривать? — язвит кто-то.
— Те же патрульные. Чез, например, умеет не только стрелять, — уголок губ Ада дёргается в язвительной полуулыбке. — Я тоже.

Я смотрю на него и не понимаю, кто это. Ад не носит кепки. Ад не носит кольца. Не носит цепи. Не улыбается. И не умеет смотреть отцу в глаза. Но человек, который стоит сейчас передо мной… Я не знаю, кто он.

— Это всё? — спрашивает Джеймс.
— Есть третье, — Ад смотрит прямо на Джеймса. Прямо в глаза. Без трепета, без страха, без дрожи. — Но оно Вам не понравится, сэр.
— Говори.
— Нужно посадить за стол переговоров лидеров революционеров. Без наручников и угроз.

В зале взрыв.
— Это безумие!
— Они же враги!
— Мы не сядем за один стол с террористами!
Ад стоит спокойно. Ждёт, пока шум стихнет.

Они ещё долго обсуждают, дискутируют, спорят. В горле стоит ком. Даже когда все заняты, даже когда в зале шум, даже когда никто на него не смотрит… Он не переводит на меня взгляд. Внутри что-то сжимается. Больно. До слёз. До крика, который застревает в горле и душит.

— ...вопрос о перераспределении ресурсов требует более детального анализа, — говорит начальник финансового отдела. — У нас нет просто так лишних тонн еды и медикаментов.
— Значит, нужно найти, где сократить, — парирует Джеймс. — Я предлагаю сделать небольшой перерыв. Пятнадцать минут, чтобы каждый мог собраться с мыслями. Продолжим в... — он смотрит на часы, — в десять тридцать.

Стулья заскрипели. Люди зашевелились, заговорили громче, задвигали бумагами. Кто-то потянулся к выходу, кто-то — к кофеварке в углу.

Я уже собралась встать, когда руководитель положил руку мне на плечо.

— Ниа, — сказал он тихо, чтобы не слышали другие. — Ты не могла бы сходить в архив? Нужен отчёт о поставках медикаментов за последние три квартала. Помнишь, мы его готовили на прошлой неделе? Он должен быть в папке с зелёной обложкой где-то здесь.
Я кивнула.
— Найду, — сказала я, встала, поправила юбку и пошла к дальней части кабинета, мысленно благодаря его за то, что дал мне повод пройтись и перевести дыхание.

Чез и Ад снова стояли у стены, готовые в любую секунду сорваться с места на вызов. Чез говорил быстро, вполголоса, комментировал совещание. Ад слушал вполуха, смотрел куда-то в сторону.

Я толкнула дверь архива, и она закрылась за мной с тихим, уютным щелчком. Помещение узкое, как коридор. Это продолжение комнаты для совещаний, отгороженное тонкой стеной. Здесь пахло пылью и старой бумагой, временем, осевшим на полках. Стеллажи уходили под самый потолок, забитые папками. Слабая лампочка мигала, отбрасывая дрожащие тени на ряды корешков.

Я прошла между стеллажами, считая полки. Третий ряд, пятая полка сверху. Зелёная папка. Достала, пролистала несколько страниц — те самые цифры, те самые поставки. Всё на месте.

Я смотрю в отчёт и не понимаю, что вижу. Цифры должны что-то значить, должны складываться в понятную картину, но перед глазами только расплывчатые пятна. Я моргаю. Тру глаза свободной рукой. Смотрю снова. Строчки пляшут, как в лихорадке, буквы рассыпаются на бессмысленные значки, язык, на котором они написаны, становится чужим, забытым.

Я замечаю это не сразу. Только когда по щеке скатывается что-то тёплое и падает на бумагу, размывая чернила, я понимаю, что плачу. Я плачу?.. Когда успела? Как долго я стою здесь, в этой пыльной тишине, и слёзы тихо, беззвучно катятся по лицу? Они падают на бумагу, на пол, на мои руки. Горячие, солёные, беспомощные.

Я дышу. Пытаюсь дышать ровно, размеренно, как учили. Глубокий вдох. Выдох. Ещё один. Грудь сдавило так, что, кажется, рёбра трещат. Воздух не проходит — застревает где-то в горле. Перерыв скоро закончится. Пятнадцать минут — это ничто. Нужно взять себя в руки. Нужно успокоиться. Нужно просто перестать...

Я стираю слёзы рукавом, но они текут снова и снова. Я снова их стираю, снова дышу, снова стираю. Злюсь и плачу, плачу от того, что злюсь и злюсь на то, что плачу.

И всё думаю, и думаю. Почему же? Что со мной? Что я делаю? Это от того, что снова повторяется история? От того, что даже здесь, в самом безопасном и людном месте планеты становится небезопасно? От того, что снова грядёт переворот, который унесёт за собой жизни тех, кто даже не хотел ничего менять? Или от того безжизненного чужого взгляда, который ни разу не обратился в мою сторону? От той бесконечной мерзлоты в его голосе? От недели тишины? От чего же? Почему?

И вдруг я почувствовала это. Как тёплые ладони легли на мою талию, как чьё-то тело плотно прижалось сзади. Я замерла, сердце пропустило удар. Грудь коснулась моей спины, дыхание обожгло шею, а кончики его пальцев ударили током кожу чуть ниже юбки.

— Привет, — раздался тихий голос у самого уха. Его голос.

Я вздрогнула так сильно, что папка чуть не выпала из рук. Резко обернулась, потеряв равновесие, и оказалась лицом к лицу с ним.

Ад стоял так близко, что я чувствовала тепло его тела, видела каждую царапину, каждый синяк на его лице. Его рука всё ещё держала меня за талию, не давая упасть, а вторая легла на край полки рядом с моим плечом, замыкая меня в ловушку между ним и стеллажом.

Я смотрела на него и не могла двинуться. Внутри всё перевернулось: обида, злость, непонимание и ещё что-то. То, от чего подкашивались колени и сбивалось дыхание. То, что заставляло вспоминать ту ночь снова и снова, даже когда я ненавидела себя за это.

И где-то глубоко — это дурацкое, жалкое облегчение, что он жив. Что он здесь. Что он вернулся. Я хотела ударить его. Хотела обнять. Хотела закричать.

— Ты в порядке? — спросил он, глядя на меня. То ли плохо вытерла слёзы, то ли чёрт знает, что он имел ввиду.

Я молчала.
Три дня, Ад. Три дня я сидела в ванной, смотрела на красную воду и думала — вдруг я что-то испортила? Вдруг со мной что-то не так? Вдруг ты поэтому не звонишь — потому что я была недостаточно хорошей. Я не знала, нормально ли это, что не прекращается кровь. Я не знала, к кому пойти, кому можно рассказать, не накажут ли за это.

Он молча ждал, не отпуская, держа меня за талию, и смотрел в глаза. Я чувствовала жар, исходящий от него. Слышала его дыхание. Видела, как под кожей на шее бьётся пульс. И вспоминала тот стол. Его руки. Его губы на моей шее. То, как он двигался во мне. То, как долго не сходили с кожи мурашки. То, как тело бросало в мелкую дрожь. И на глаза снова навернулись слёзы.

Он заметил это, потянулся ко мне, хотел поцеловать. Просто, естественно, будто ничего не случилось. Будто не было этой недели. Будто я не сходила с ума от тишины, не плакала по ночам, не прижимала телефон к груди, надеясь, что он оживёт и покажет его имя. Будто правда ничего не произошло.

— Нет, — сказала я тихо и резко упёрлась руками ему в грудь, отталкивая.
Он замер. Смотрел растерянно, не понимая, но не отстранился. Наоборот — его рука на моей талии сжалась крепче, притягивая меня ближе.
— Ниа, послушай...
— Отпусти меня!

Я попыталась вывернуться. Он не отпускал, и я физически чувствовала: он сильнее. Даже сильнее, чем раньше. Если он захочет удержать меня — я не уйду. И от этого внутри всё переворачивалось снова. Потому что часть меня — та самая, глупая, жалкая, которая всё ещё верила ему, хотела, чтобы он удержал. Хотела прижаться. Хотела забыть эту неделю.

— Отпусти меня сейчас же!

Он нахмурился, его рука на моей талии ослабла. Я вырвалась, отступила на шаг.

— Скажи, что ты был на задании… — почти шептала я, боясь, что если скажу громче, горло разорвёт от горечи. — Скажи, что тебя отправили за стену, и тебя неделю не было в G-27…

Слёзы снова пустились по щекам, я больше не смогла их держать. Обняла себя руками, отступила ещё на шаг, словно его ответ мог меня убить. Я видела, как сильнее хмурились его брови. Как в глазах разрасталось то ли сожаление, то ли сочувствие, то ли жалость. А может, это я была жалкой? …

— Скажи, что там не было связи… Скажи, что ты хотел написать, но... — мой голос то срывался на крик, то переходил на шёпот. — Да, там не было связи! Ты пытался что-то написать, но не мог! Скажи мне это!

Я смотрела на него, чувствуя, как слёзы застилают глаза. Я ждала. Я хотела услышать это. Хотела поверить. Но он молчал.

— Скажи! — прокричала я. — Скажи мне, что ты пытался! Что ты хотел, но не было возможности!

Тишина. Он стоял передо мной, смотрел на меня, и его глаза были пустыми. Он не мог этого произнести, потому что это неправда. Поэтому он не говорил ни слова. И это молчание было громче любых оправданий.

— Ты не пытался… — прошептала я, чувствуя, как внутри всё рушится. — Ты даже не пытался.
— Ниа...
— Я думала, ты мёртв, — сказала я, и голос дрогнул. — Я думала, тебя убили. Я думала, что ты никогда не вернёшься. А ты просто... не хотел.
— Я не мог, — всё, что он сказал перед тем, как помещение снова поглотила бесконечная тишина, которую разрезали только мои всхлипы.

Глаза бегали по его лицу, по коже, покрытой синяками, по ссадинам, по следам от удушья. Перед глазами мелькали эти ужасные картинки: как его держат, как избивают, как пытаются прикончить. Потом — воспоминания из колледжа. Его тело без сознания после того, как Джош довёл его до комы, до десятков увечий. Его искалеченная нога, из-за которой он не успел добежать до Миранды, когда она падала с крыши. Всё повторялось…

Злость ушла куда-то на второй план, я сама не заметила, как сделала шаг к нему, как рука потянулась к его лицу в попытке забрать хотя бы десятую часть боли, которую он, наверняка, тоже пережил за эту неделю.

— Что с тобой случилось? — прошептала я, когда моя ладонь коснулась его щеки.
Ад не отстранился. Он на секунду прикрыл глаза и тут же опустил их, словно не мог смотреть на меня.
— Я принял дозу. Слишком большую.

Мои пальцы дрогнули, он чуть наклонил голову и положил руку поверх моей, чтобы я не смогла её отдёрнуть.

— Зачем?...
— С ней мозг работает на полную мощность. Она отключает всё лишнее: чувства, принципы, жалость, эмпатию. Я хотел отомстить ему за всё, что он сделал. Я должен был отомстить.

Я хмурюсь, качаю головой, пытаясь понять, переварить всё это.
— Это дело рук Энди? — я снова оглядываю его увечья.
Ад вдруг зажмуривается, тряхнув головой, словно имя, которое я произнесла, пронзило его ножом. Я опустила руку, затаила дыхание. Это не было похоже на простую головную боль.

— Эти препараты… Они действуют и сейчас?
Дикарь вдруг посмотрел куда-то мне за спину, как обычно люди смотрят в пустоту, задумавшись. Но его взгляд был другим: он будто смотрел на что-то конкретное. Он провёл взглядом сверху вниз, словно оглядел кого-то с ног до головы, и усмехнулся.
— Можно и так сказать.
— Что ты сделал? Что произошло за эту неделю?

Его улыбка стала чуть шире, и в ней не было ничего доброго. Он поднял подбородок, словно с гордостью вспоминая всё, что сотворил за это время.

— Много чего.

В этот момент я поняла, что теперь рядом с ним я испытывала ещё одно чувство. Это был страх. Я знала его отчётливо, я шла с ним бок о бок почти всю свою жизнь, но обычно рядом с Адом оно утихало, растворялось где-то в воздухе. Но сейчас…

Каждая клеточка тела вопила о том, что однажды я уже видела подобное. Я видела, как Элисон теряла голову. Я видела, как сходил с ума Джош. Как из милого художника, зависающего под ночным небом, он превращался в чудовище, которое боготворило только страдания. Которое жило жаждой мести.

— Ты сказал, препараты отключают чувства. Выходит, сейчас ты тоже…
— Нет, — перебил он уверенно. — Сейчас я всё помню.
Для меня это прозвучало как одолжение. Как будто я должна быть благодарна за то, что он вспомнил обо мне в перерыве между своими бесконечно важными делами

— И что теперь? Ты и дальше будешь их принимать?
Он промолчал, его взгляд на секунду прошёл куда-то сквозь меня. Он не хотел говорить то, что я не хотела слышать.
— А мне и дальше ждать, когда закончится действие твоей очередной дозы?

Либо мои слова, либо осознание того, как далеко он зашёл за черту — что-то заставило его нахмуриться. Он глубоко вдохнул воздух, снял кепку, провёл рукой по волосам. Они больше не были такими светлыми, как раньше. Светлые пряди, ещё хранившие отголоски прежнего него, переплетались с тёмными корнями — они не просто отросли, а будто нарочно подчёркивали, сколько времени он провёл вдали от прежнего себя.

— Есть вещи, которые важнее тебя и меня, Твистер, — сказал он чужим холодным голосом. — Пока Энди жив и пока G-27 продолжает охотиться за моими людьми, мы не остановимся. И принимать это или нет — твой выбор.
— Мы? Какие еще «мы»?

На секунду он растерялся, словно понял, что ляпнул лишнего, и снова посмотрел на что-то за моей спиной. Я обернулась. Ничего, кроме стеллажа и пыльных документов там не оказалось.

— Тебе не нужны эти препараты, Ад. Ты же… Ты же гений. Ты придумаешь что-то без них. Ты придумаешь, как заставить G-27 изменить свои порядки. Для этого не нужно ломать себя.

Про Энди я ничего не сказала. Я не могла позволить ему сделать то, чего он хотел. Не могла поддержать. Не могла сказать то, чего он так хотел услышать.

Уже через мгновение его взгляд стал ровно таким же, каким я видела его в самый первый день нашей встречи. Передо мной снова был главарь дикарей, который не доверял даже собственной тени. Который предпочтёт убить всех вокруг, лишь бы не убили то, что ему дорого. И среди этого «дорого» будто снова не было меня. Потому что я не встала на его сторону. Опять.

— Я и не надеялся, что ты поймёшь.

Слова прозвучали как удар куда-то глубже, чем грудь, глубже, чем рёбра, глубже, чем сердце. Я заметила его движение, заметила, как он собирался уйти, оставив меня с этими словами, этой омерзительной пустотой внутри, этим горьким сожалением от того, что я снова не могу ничего сделать.

— Понимать тебя?... Я целый год только и делаю, что пытаюсь понять тебя. Довериться тебе, положиться на твои решения. Но когда настанет день, когда ты тоже хоть раз поймёшь меня?

Это его не остановило. Он развернулся и пошёл к выходу, и от этого внутри разразился такой жгучий вулкан, что я почувствовала, как всё тело бросило в жар. Он не имел права так поступать. Не имел права оставлять меня после всего, через что мы прошли. Не имел права топтать мои чувства после всего, на что я ради него шла.

Я догнала его, схватила за руку и дёрнула на себя, заставив остановиться и посмотреть на меня. Его глаза… Они стали ещё темнее. Теперь в них не то чтобы не было неба, в них не было ничего земного. Ничего человеческого. Чернота, окружившая его зрачки, больше смахивала на нефть. На топливо. На горючую жидкость, которая, если поднести искру, вызовет такой масштабный взрыв, что унесёт с собой не только Землю, но и несколько планет рядом.

Я знала эти глаза. Я видела их у Джоша перед тем, как он сошёл с ума. Перед тем, как горел колледж. Перед тем, как умерла Миранда. Перед тем, как дикари убили треть учащихся в Цитадели.

— Джеймс использует тебя! — сказала я почти криком. — Эти препараты нужны не тебе. Они нужны, чтобы превратить тебя в бесчувственную машину для убийства! Чтобы подчинить твой мозг, твои знания, твою силу!

Он вырвал руку из моей хватки, и тогда я увидела отчётливо: от этого взрыва я погибну первой.

— Посмотри на себя! Ты теряешь реальность. Какие глюки тебя преследуют? Что ты видишь за моей спиной?

Я хотела толкнуть его в грудь, заставить хоть немного прийти в себя, но он перехватил мою руку, сцепив ладонь на запястье. Его трясло от злости. Я видела, как напряжены его скулы, как руки сжимаются в кулаках, как всё тело переходит в режим нападения.

— Джеймс — единственный, кто на моей стороне, — процедил он сквозь зубы. — Единственный, кто может и хочет спасти меня и этот чёртов мир. И плевать, какую цену придётся заплатить.

Его хватка стала крепче, он сделал шаг, сократив между нами расстояние.

Ты так изменился, Айден… Мальки с ледяным сердцем. Мальчик, потерявший дорогу к костру. Сколько теперь нужно огня, чтобы тебя согреть? Сколько теперь нужно повалить леса, сколько городов поджечь, сколько миров разрушить?

Я не знала, что сказать. Внутри желание ударить его боролось с желанием броситься в объятия, и я не знала, какое из них сильнее. Его руки, его дыхание, всё его тело было таким же горячим, как неделю назад в той чёртовой подсобке, но от его глаз, слов, его мыслей меня бросало в ледяную дрожь.

Вдруг дверь открылась, за спиной Ада возникла знакомая мне фигура. Мой руководитель при виде дикаря нахмурился, спешно пошёл к нам. Похоже, я так долго была в архиве, что он успел заволноваться.

— Опять Вы! — грозно сказал он Аду, и только тогда дикарь наконец меня отпустил. — Совсем уже совесть потеряли? Какую проверку на этот раз вы решили устроить?

Появление начальника сработало для Ада как спусковой крючок, будто кто‑то щёлкнул выключателем, и вся сдерживаемая ярость, скопившаяся в нём за весь наш разговор, хлынула наружу.

Он резко обернулся. Так стремительно, что воздух вздрогнул от этого движения. В один шаг оказался перед мужчиной, схватил его за грудки и, не давая опомниться, вжал в стену. Тот даже пикнуть не успел: глаза у него округлились, руки взметнулись, но тут же беспомощно повисли, наткнувшись на стальную хватку Ада.

— Ты вообще понимаешь, кого смеешь отчитывать? — процедил Ад, наклоняясь так близко, что между их лицами осталось всего несколько сантиметров. — Я имею право вмешиваться в дела твоего отделения когда угодно.

Руководитель приоткрыл рот, пытаясь что‑то выдавить, но слова застряли где‑то в горле. Он судорожно сглотнул, пальцы слабо вцепились в куртку дикаря. Ад чуть сильнее надавил, показывая, что он сейчас не тот парень, которого можно осадить парой строгих фраз. Он — другой. И этот другой не терпит возражений.

— Я делаю то, что должен, — продолжал он, чеканя каждое слово, будто вбивая гвозди в стену за спиной мужчины. — И если ради этого мне нужно будет пройтись по всем твоим кабинетам, по всем твоим папкам, по твоим подчинённым — я пройдусь. Понял?

Тот едва заметно кивнул. Этого хватило. Ад ещё секунду держал его взгляд, словно проверяя, дошло ли, потом резко разжал пальцы. Не оглядываясь, не задерживаясь ни на миг, Ад рванул к двери. Толкнул её плечом, и та с глухим стуком распахнулась, ударившись о косяк. Ещё один шаг, и он растворился в коридоре, оставив после себя только звенящую тишину, будто в архиве только что пронёсся ураган.

Тогда я поняла: если бы начальник не оказался здесь, если бы опоздал хотя бы на минуту, на его месте могла оказаться я. Возможно, прежний Ад бы такого себе больше со мной не позволил, но этот «другой»… От этого «другого» я больше не знала, чего ожидать.

От автора.

Неделей ранее.

Оба застыли на месте, как два хищника, замершие перед смертельным броском. Ни один не отводил взгляда, ни один не опускал оружие. Пальцы на курке напряглись до белизны.

Блондин оттолкнул его от себя, вытянул руку с пистолетом, ни на секунду не спуская глаз с Энди.

— Не глупи, дикарь. Выдохни и опусти оружие. Я сделаю вид, что ничего не произошло.

Каждый вдох обжигал горло, каждый выдох вырывался сквозь стиснутые зубы. Вид Энди, его расслабленная поза, лёгкая усмешка — разрывали изнутри, смешивали боль и ненависть в один сплошной, ослепляющий поток. Перед глазами стояла стена огня, в нос ударил запах крови людей, которых он не смог спасти, и запах сожжённого топлива, на котором квадрокоптеры Небесных расстреливали дикарей с высоты птичьего полёта.

Пальцы на курке электрического пистолета дрогнули. Ад не думал. Не взвешивал. Просто нажал.

Электрический разряд с шипением ударил в плечо Энди. Тот вскрикнул, тело скрутило судорогой. Пистолет дрогнул в руке, но не выпал. Ад не дал ему опомниться: рванулся вперёд, впечатал колено в живот. Энди согнулся, выдохнул сквозь зубы. В тот же миг Ад рванул его за запястье, выбил оружие. Раздался металлический щелчок, и пистолет отлетел в угол.

— Теперь ты всё вспомнишь, — прошипел Ад, хватая Энди за воротник.

Удар.
Кулак Ада врезался в скулу Энди. Голова того мотнулась в сторону, на губах выступила кровь, но Энди не упал. Наоборот — резко выпрямился, ударил ребром ладони по шее Ада. Тот пошатнулся, но устоял. Бросился вперёд, схватил Энди за локоть, дёрнул на себя, снова ударив коленом в живот. Энди охнул, но тут же развернулся, ударил локтем в рёбра. Хруст. Кровь.

Они кружили по коридору, как шторм и пламя, смешавшиеся в один неукротимый огненный смерч. Удары сыпались один за другим — жёсткие, точные, беспощадные. Ад бил в корпус, целясь в рёбра, Энди отвечал хлёсткими ударами по голове.

Ещё удар. Ад пропустил боковой в челюсть. Мир на секунду поплыл, но он устоял на ногах. Схватил Энди за воротник, рванул к себе, ударил лбом в переносицу. Тот зарычал, оттолкнул его, но Ад не дал ему опомниться — бросился вперёд, вцепился в руку, пытаясь повалить.

— Придурок же ты, — выдохнул он, сжимая пальцы на запястье Ада.

Удар. Ещё удар.
Кулаки Энди врезались в лицо Ада. Кровь заливала глаза, во рту появился металлический привкус. Дикарь попытался вырваться, но хватка была железной. Ещё удар в висок. Ещё — в челюсть.

Он рухнул на пол. Тело горело от боли, каждый вдох отдавался острой вспышкой в рёбрах. Перед глазами — кровавая пелена. Но он не сдался.

С трудом приподнявшись, Ад потянулся к пистолету Энди, лежащему неподалёку. Схватил его, направил вверх — прямо в лицо противнику. Выстрел. Пуля пронеслась по воздуху, но Энди успел увернуться. Ногой выбил пистолет из руки дикаря, тот ударил в стену, оставив на ней чёрную отметину.

— И чего ты добился? — процедил Энди, глядя на него сверху вниз. — Дерёшься ты неплохо, — продолжил он, пытаясь восстановить дыхание. — Но слишком много эмоций. Не быть тебе Небесным.

Энди стоял над ним, тяжело дыша. Его лицо было в крови, плечо пульсировало болью, но в глазах — холодная решимость.

Ад попытался подняться, но Энди шагнул ближе, опустил ботинок на его плечо, твёрдо прижимая его к полу.
— Успокойся. Всё, — произнёс он ровным, почти безразличным тоном. — Хватит.

Ад смотрел на Энди снизу вверх сквозь пелену крови и боли. В его взгляде не было ни страха, ни покорности, только чистая, обжигающая ярость.
— Да пошёл ты… — выдохнул он.

Дикарь обессиленно уронил руку. Пальцы скользнули по холодному полу. Больше нет сил. Нет воли. Нет ничего. Энди постоял ещё мгновение, глядя на него. Потом медленно отступил, убрал ногу.

— В следующий раз я закончу дело до конца, — произнёс он тихо, почти без эмоций.
Ад усмехнулся, стерпев боль в разбитых губах.
— Я это уже слышал…

Энди не стал отвечать. Он просто стоял, наблюдая за ним и мысленно поражаясь тому, сколько в этом парне стойкости и воли. Когда дикарь снова попытался подняться, он ногой ударил его по руке, на которую тот опирался, снова заставив блондина упасть.

— Лежи, — коротко бросил Энди. — Ещё одна попытка, и я вырублю тебя.
— Сука… — прошипел дикарь от боли где-то рёбрах.
Он снова попытался подняться, упираясь ладонью в холодный пол. Пальцы из-за крови скользили по бетону, но он всё равно тянул себя вверх, как человек, который скорее сломается, чем признает, что гравитация сильнее его.

Энди стоял неподвижно, наблюдая за этой борьбой. В его глазах мелькнуло что-то, похожее на уважение. Он видел, как каждый сантиметр даётся Аду ценой судороги, как мышцы вздрагивают от напряжения. И в этот момент Энди вдруг понял: этот парень не ляжет. Не потому что глуп, не потому что не чувствует боли — а потому что для него лечь означало бы признать, что всё кончено. Он будет вставать снова и снова, даже если переломаны все кости, даже если лёгкие разорваны, даже если сердце вот-вот разорвётся от напряжения. Он будет драться до тех пор, пока не упадёт навсегда.

Когда Ад наконец поднялся на колени, его тело напоминало натянутую струну, готовую сорваться от малейшего прикосновения. Кровь стекала по щеке, капала с подбородка, смешивалась с пылью на полу.

— Да ты псих, дикарь…

Ад качнулся вперёд, будто собирался рвануться на него даже с колен, и в этот миг тот сделал резкий шаг вперёд. Не дожидаясь, пока дикарь соберётся с силами, Энди рванул его за плечо и одним мощным движением уложил обратно на лопатки, Бетон отозвался глухим стуком, будто сам коридор вздрогнул от этой силы. Ад ударился спиной о пол, воздух вырвался из лёгких, но даже в этом падении, даже с потемневшими от боли глазами, он не собирался просто лежать.

Ад, едва коснувшись спиной бетона, занёс кулак, вкладывая в удар всю ярость, всю боль, каждый сломанный нерв, но Энди перехватил его руку чуть выше запястья в сантиметре от своего лица и второй рукой обхватил его шею всей ладонью. Перекрывая доступ крови к мозгу. Перечёркивая любые попытки дикаря снова подняться.

В глазах потемнело не сразу — сначала мир стал серым по краям, потом сузился до крошечной точки, где ещё оставался Энди. И потом — тишина. Тьма накрыла его, как тяжёлое одеяло, и он перестал сопротивляться.

Когда сознание вернулось, Ад медленно приоткрыл глаза, моргнул, пытаясь сфокусироваться. Коридор был таким же, каким он его помнил: серые стены, тусклый свет ламп, пыль, кружащаяся в воздухе, как застывшее время. Только теперь в нём не было Энди. Ни следа. Ни тени. Ни эха шагов.

Ад приподнялся на локте, мышцы отозвались глухой, тягучей болью, будто его тело только сейчас осознало, сколько всего с ним произошло. Он провёл ладонью по лицу, стёр кровь, посмотрел на свои красные, дрожащие пальцы. Потом медленно огляделся, будто надеялся, что Энди просто отошёл за угол. Но коридор был пуст.

Хуже физической боли была другая — та, что грызла изнутри, разъедала сердце, не давала дышать.

Слабак. Неудачник. Ни на что не способен. Образы прошлого вспыхивали перед глазами: лица тех, кого он не смог защитить, слова, которые не сумел сказать, шансы, которые упустил.

Каждое движение отдавалось вспышкой боли, но он стиснул зубы и подполз к стене. Облокотился спиной о холодную поверхность, закрыл глаза на секунду, чтобы унять головокружение. Тишина, такая тяжёлая и равнодушная, стояла вокруг, будто ничего и не было. Будто он сам себе придумал и эту драку, и эту боль.

Но вдруг где-то далеко, где-то в самых глубоких уголках сознания засияла идея. Резкая и ясная, как искра в темноте.

Рука сама потянулась к карману. Пальцы нащупали маленький стеклянный сосуд — ампулу с фиолетовой жидкостью. Она лежала там всё это время, словно молчаливый свидетель его поражений.

Стекло блеснуло в тусклом свете коридора, отражая кровавые разводы на его пальцах. Фиолетовая жидкость внутри переливалась, будто живая. Она манила, обещала избавление. Обещала силу. Обещала месть.

Он знал: одно движение — и всё изменится. Либо он наконец вырвется из этого кошмара, либо погрузится в него ещё глубже. Пальцы дрожали. Он медленно поднёс ампулу к свету, всматриваясь в загадочное сияние. И время замерло.

Ниана.

В мире есть вещи, которые никогда не меняются… Или, по крайней мере, хочется верить, что они остаются прежними, даже если ты возвращаешься к ним спустя несколько вечностей.

В голове был такой бардак, что я не могла разгрести его сама. Всю жизнь мне казалось, что я одна. Даже когда рядом был Энди, даже когда в колледже меня окружали десятки одноклассников, казалось, тишина в груди всегда была настолько громкой, что заглушала все эти голоса. Но я ошибалась. Рядом всегда кто-то был. Всегда.

Как бы ни было плохо, всегда находился хотя бы один человек, к кому можно было прийти и поплакаться в плечо. Я поняла это только сейчас, когда таких людей теперь можно было посчитать на пальцах одной руки.

Я старалась не думать про Ада, про его слова, его взгляд, в котором явно умирало что-то очень важное. Старалась не принимать близко к сердцу холод, которым от него веяло. Я заставляла себя думать только об одном — он изменился не по своей воле. Это всё чёртовы препараты и чёртов Джеймс Ривз.

Я стояла в коридоре и настойчиво стучала в дверь человека, который был ко всему этому причастен. Барт не отвечал. Я несколько раз звонила ему, но телефон молчал. Спустя время он прислал сообщение. Сегодня была долгожданная презентация новых технологий, и Барт написал, что не хотел её пропустить. Он пригласил меня посетить её и сказал, что уже договорился с охраной, чтобы меня пропустили.

Такие массовые мероприятия больше не проводили в открытую. Революционеры срывали почти каждое выступление, страдало много людей, поэтому подобные вещи теперь проводили под большим контролем, с кучей охраны и только для надёжных и проверенных лиц.

Это было большое помещение почти без света. Прожекторы были устремлены на широкую сцену — на ней уже во всю шла презентация. Половина зала пустовала, но даже так я не смогла найти Барта. Я села в одном из первых рядов и зависла, глядя на шедевры.

Вокруг сцены стояли несколько охранников, и только спустя двадцать минут я поняла, что они были не живыми. Это были одни из тех роботов, что создавал Джеймс — идеальные пародии на людей.

Чего только не было на этой презентации… Устройство, перерабатывающее мусор в детали для квадрокоптеров, новейшие инкубаторы, с которыми птенцы вылуплялись из яиц за считанные минуты, принтер, печатающий еду, лазер, меняющий цвет волос за пару секунд… Мало что из этого могло спасти мир, но я поражалась тому, как стремительно G-27 увеличивало разрыв между жизнью здесь и в пустыне. Люди за стенами не знают даже, как выглядит картошка, а здесь уже придумали, как из воздуха создавать органы для пересадки.

Презентация заканчивалась, и я уже хотела уходить, но… На сцену вышла она.

Стоило ей сделать несколько шагов, как сцена превращалась в её личный подиум, на котором главным экспонатом презентации была она. Под светом прожекторов её волосы блистали ярче солнца. Под аплодисменты — шире растягивалась улыбка.

Каждый раз, когда Лилит оказывалась в поле моего зрения, я затаивала дыхание. У нее не было какой-то бешеной харизмы или сногсшибательной внешности. Не было ни впечатляющей фигуры, ни каких-то особенных манер. Наверное, всё дело было в том, что я просто знала… кто она. Всё дело было в том, что я была почти точной её копией, но в отличие от меня, она не боялась быть собой. У неё такой же цвет волос, такой же рост, такие же слабые руки. И в её глазах такое же небо, как у меня. Но тогда почему…

Я прослушала почти всё, что она говорила. Я очнулась от её чар только когда на сцену вынесли реквизит. На столе лежали две перчатки и большая тарелка, накрытая крышкой.

— Хотим заранее всех предупредить… — сказала она, загадочно улыбнувшись — Разработка, которую вы увидите, может сыграть злую шутку, если окажется не в тех руках. Так что… — она снова улыбнулась и приставила палец к губам, словно всё, что происходило и будет происходить на сцене — один большой секрет.
По залу прошлись смешки.

На фоне играла музыка, Лилит подошла к столу и театрально надела на руки чёрные перчатки. На её тонких руках они выглядели немного массивно, немного неестественно. Но, кажется, она специально оделась так, чтобы они сочетались со всем: с берцами, с короткими чёрными шортами, на поясе которых висело декоративное оружие, с кожаной курткой, с коротким красным топом под ней.

— Дамы и господа! — на этих словах она открыла крышку и взяла с блюда одну единственную красную розу. — Я бы назвала это магией, но человек, создавший это, слишком влюблён в науку, чтобы осквернять её такими словами.

Она покрутила розу в руке, будто любуясь ею напоследок, подошла к краю сцену и посмотрела чуть ли не в лицо каждому, кто пришёл на презентацию.

— Поэтому, дорогие гости… Узрите же… науку.

Кажется, почти все в зале ахнули. Я затаила дыхание, пульс немного участился. Лилит смотрела на цветок. И, пока она крутила его между пальцев, роза медленно исчезала. Сначала в пепел превратились лепестки, потом — листья, стебель… От неё не осталось ни пылинки. Даже пепел исчез в лучах каких-то загадочных искр.

Я смотрела на это и всё никак не могла вспомнить, почему это зрелище казалось мне таким знакомым.

— Это устройство, — она подняла руку, демонстрируя перчатки, и свет прожекторов скользнул по чёрной текстуре, выхватывая тонкие серебристые нити, вплетённые в материал, — Атомный расщепитель. Оно разделяет любой предмет на молекулы, рассеивая их по воздуху. Кто-то уже почувствовал аромат розы?

В зале кто-то нервно хихикнул, но смех тут же захлебнулся в напряжённой тишине. Лилит сделала паузу, давая словам осесть, и продолжила:

— Перчатки покрыты тончайшим слоем наночастиц, реагирующих на микротоки. Поле генерируется за счёт миниатюрных индукционных катушек, вшитых в ткань. Я не могу рассказать всех подробностей, иначе это перестанет быть так чарующе. И нет, это не сжигание, не испарение и уж точно не фокус с подменой. Это контролируемое расщепление материи.

— Да ладно! Всё дело в розе! Наверняка она была из бумаги или воска, а искры — это пиротехника! Вы тут всех за нос водите!

Лилит не моргнула. Она даже не посмотрела сразу на мужчину — сначала медленно опустила взгляд на свои перчатки, провела пальцами по серебристым нитям, будто проверяя, всё ли на месте, а потом подняла глаза и, не торопясь, указала на мужчину пальцем и широко улыбнулась.

Мужчина только успел нахмуриться, будто хотел возразить, но не успел. Шляпа на его голове вдруг дрогнула, как от невидимого порыва ветра. Потом края её начали рассыпаться, словно она состояла из сухого песка. Секунду спустя от шляпы не осталось ничего: ни пепла, ни пыли, ни даже лёгкого следа на плечах. Она исчезла полностью, будто её никогда не существовало.

Зал ахнул. Громко, почти испуганно. Кто‑то вскочил с места, кто‑то прижал ладонь ко рту.

— Видите ли, — сказала Лилит, чуть наклонив голову, будто разговаривала не с толпой, а с одним‑единственным собеседником, который ей особенно интересен, — дело не в предмете. Дело в технологии. И она работает с любым материалом. С деревом, с металлом, с тканью…
— С плотью… — прошептала я, продолжив за неё.

Я вспомнила, где видела подобное. И в этот момент сердце упало в пятки. Я вспомнила…

— Она расщепляет на атомы, — заговорщически прошептал дикарь. — Стирает с лица земли. Это пока мелочи, но я могу больше! Всего пара месяцев, и я с этой же технологией смогу уничтожать мебель. Стены. Здания!
— И людей?
Он вдруг умолк, его воодушевлённое выражение лица стало чуть более блеклым. Мой вопрос сбил его настрой.
— Ну… Да. Теоретически… Да.
Он быстро взял себя в руки, положил ладонь на своё монстро-творение и посмотрел на меня.
— Она изменит мир. Я сделаю её мобильной, сделаю её меньше. Смогу встроить в одежду и буквально расщеплять предметы руками с дистанции. Однажды ты скажешь этой штуке «спасибо». Однажды тебе и самой придётся что-то уничтожить.

В тот день мы сильно поссорились из-за этой технологии. А теперь на неё смотрели десятки людей. Теперь о ней знали все…

Я долго не могла понять, что задело меня больше: что он доверил презентацию своего творения Лилит или что он наплевал на моё мнение и решил закончить работу над вещью, которая буквально может уничтожить… всё.

Она сделала шаг назад, к центру сцены, и голос её стал громче, увереннее, почти торжественным:
— Это изобретение — не просто игрушка. Это инструмент. Инструмент, который может изменить мир. Представьте: отходы, которые больше не нужно утилизировать, потому что их можно просто… убрать. Загрязнённые зоны — их можно очистить, не вывозя тонны грунта, а просто устраняя опасные частицы прямо на месте. Это не разрушение. Это освобождение пространства для чего‑то нового.

«Чтобы построить дом, нужно сначала разрушить чёртов бесполезный сарай, который занимает место», — сказал дикарь тогда. Лилит говорила его словами, и в этот момент я окончательно убедилась в том, кто создал эти перчатки.

Она медленно подняла руки вверх, будто хотела обнять весь зал, всю эту энергию, весь этот восторг. И в тот момент, когда её ладони оказались выше плеч, прожекторы вокруг сцены один за другим начали гаснуть. Не выключаясь, не мигая — они рассыпались. Сначала мерцали, потом тускнели, а затем их металлические корпуса и линзы превращались в тонкую серую пыль, которая повисала в воздухе и тут же растворялась в темноте.

Тьма накрыла зал мгновенно, будто кто‑то дёрнул рубильник. В первые секунды слышались только испуганные вздохи, чей‑то вскрик, шуршание одежды, когда люди инстинктивно тянулись друг к другу.

А потом из темноты прозвучал голос Лилит — спокойный, уверенный, будто она стояла не на сцене, а прямо перед каждым из них:

— Мы привыкли бояться того, что не можем контролировать, — продолжила она, и голос её звучал теперь не как речь на презентации, а как обещание чего‑то большего. — Но теперь у нас есть сила. Сила менять мир. И я верю, что мы используем её правильно.

Где‑то впереди щёлкнули выключатели, и зал медленно начал наполняться тусклым светом аварийных ламп. Люди оглядывались друг на друга, будто искали подтверждения, что всё это было на самом деле. Кто‑то тихо перешёптывался, кто‑то всё ещё смотрел на сцену, будто ждал, что Лилит снова выйдет и скажет: «Шучу, это был розыгрыш».

Но она не вышла. Сцена была пуста.