Глава 15
Розовые пони прыгают по радуге. Солнце светит ярко, заставляет щуриться. Блики на гриве пони тоже ослепительно мерцают, хочется подойти и потрогать. Я несмело приближаюсь к ним, тяну руку, чтобы прикоснуться к шерсти, но пони отпрыгивают всё дальше. Голову печёт, но желание сильнее, и я снова предпринимаю попытку дотронуться до маленьких лошадок. Она также оборачивается провалом. Розовый цвет теперь не кажется таким милым и приятным, скорее приторным и тошнотворным. Голова болит от яркого солнца и хочется накрыться чем-нибудь. Но рядом лишь белые пушистые облака да разноцветная гладь радуги, а также розовые пони, до которых никак не дотянется рука. Тошнота и головная боль усиливаются. Поддавшись резкому порыву избавиться от них, я с разбега прыгаю с радуги. И тут же просыпаюсь. От беспокойного сна простыня смята, а на лбу выступили капельки пота. Меня и вправду тошнит, и голова болит тоже по-настоящему. Кстати, о тошноте. Меня сейчас вывернет прямо на кровать. Чтобы этого не случилось, стремительно поднимаюсь. В глазах темно, но я не прекращаю путь к уборной. По пути успеваю заметить, что планировка квартиры хоть и такая же, но сама квартира — не моя. Мебель, остальное — другое. Попав в коридор, замечаю знакомый табурет и всё понимаю. Времени осознать провал в памяти нет, и я наконец опускаюсь на пол у толчка. Когда всё, что просилось в белоснежную внутренность унитаза, туда попадает, я поворачиваю голову и вижу в дверном проёме свою соседку и препода по совместительству. Девушка смотрит на меня своими серо-синими глазами, не мигая. Белая футболка, пижамные штаны и босые ноги. Очевидно, спала, а я своим топаньем потревожила её сон. Волосы взъерошены, а во взгляде едва улавливаю что-то новое, незнакомое мне. Однако круги под глазами и серость лица всё те же, видимо, диссертация не оставляет им шанса пройти. Я нажимаю на смыв и, когда шум воды затихает, опираюсь на край толчка. Какая милая сцена, ну ты ж Господи.
— А у вас ничего такая норка, — произношу, окидывая взглядом ванную. И тут же закашливаюсь в попытках сдержать вновь появившуюся тошноту. В глазах мутит.
— По-моему, я заболела.
— У тебя похмелье, маленькая ты алкоголичка.
— Ну т... — собираюсь воскликнуть «ну точно!», вспомнив, что вчера неслабо так приложилась к коньяку сестры, но вместо этого блюю в толчок. Мда, от былой белоснежности не остаётся и следа. Тошнота вновь проходит, я вновь нажимаю на смыв. И меня вдруг охватывает мучительное чувство. Я смотрю на успокаивающуюся воду и не могу найти в себе сил поднять глаза. Мне стыдно. Устанавливается тишина. Ира молчит. А я своим помутненным разумом осознаю, что мне не хочется, чтобы она видела меня такой. В нашу с ней первую встречу, когда я стояла в тамбуре и плакала по Соне, у меня было такое же чувство. Сейчас мне вновь стыдно за слабость. Узнав её чуть более чем просто незнакомку из поезда, мне хотелось, чтобы она видела во мне равного человека. Равного противника по пререканиям и сарказму. Чтобы она, зная, что меня бросила девушка, не знала больше о моих слезах и переживаниях. Чтобы она, приходя ко мне ругать мой ноутбук, даже не имела в мыслях вопроса, как мои дела, потому что как они могут ещё быть, кроме «хорошо»? А сейчас? Разве хорошо? И состояние вдобавок, как при ПМС — хочется и плакать и смеяться от нелепости ситуации, хочется биться головой об стену и вернуть того розового пони из сна. Надо это признать — мне жаль себя.
Ведь теперь я сижу на полу её ванной возле толчка и блюю коньяком и чем-то ещё. И выгляжу слабой маленькой девочкой, которая решила поиграть во взрослую, хотя даже не умеет пить. Смутно припоминаю, как пришла к ней и как, наверно, отвратительно выглядела со стороны. Мне хочется исчезнуть. Не без труда поднявшись с пола, прохожу мимо Иры, стоящей в дверном проёме, говоря что-то вроде того, что «я лучше пойду». Я смотрю себе под ноги, не решаясь даже взглянуть на девушку. Сейчас я приду домой, хорошенько проблююсь, поплачу и высплюсь, а потом всё снова придет в какую-никакую норму. Я почти дохожу до двери, но девушка вдруг удерживает моё запястье. Я ощущаю яркий контраст между своей холодной кожей и её теплой ладонью.
— И куда ты собралась? — спрашивает Ира, разворачивая меня к себе лицом, не выпуская при этом моей руки. Она держит крепко и, может, поэтому я чувствую едва ощутимое покалывание под кожей там, где она касается меня.
— Вы что, никого живым не выпускаете? — все ещё глядя в пол, пытаюсь пошутить, но шутка выходит неудачной — в угол обзора попадает серьёзное выражение лица девушки напротив. Мне тоже не смешно, я даже не пытаюсь состроить улыбку. К горлу откуда-то подступает ком. Ну нет, только не это. Не здесь и не сейчас.
— Выпускаю. Но ты в таком состоянии никуда не пойдёшь.
— В каком состоянии? — вырываю свою руку и с вызовом смотрю ей в глаза. Вижу проблеск сочувствия.
— Вот только не надо жалеть меня!
— Никто и не собирался, — тихо произносит Ира.
— В этом-то и дело! — голос предательски срывается. Я закрываю лицо руками и тщетно пытаюсь совладать с внезапно нахлынувшими эмоциями. Я — просто маленький котеночек, которого бросила его хозяйка и который напился из-за того, что хозяйка нашла себе нового котеночка. И все просто знают это, как факт, и всё, и никому нет дела, что котеночку больно. Никому нет дела, что, как он не старается, он не может справиться с этим. Мне не легко двигаться дальше. Не легко забыть, перечеркнуть, сжечь дотла всё, что было. Слёзы катятся по щекам. От них остаются больные жгучие следы. Я стою столбом, не двигаясь, как будто просто человек без лица. Как будто бы мне не больно. Но вот — секундное колебание — и мне становится тепло. Чужие теплые ладони несмело касаются вначале моих плеч, затем спины, будто боятся ещё больше ранить. Тело отчего-то болезненно дрожит от этих прикосновений, но руки в ответ только сильнее прижимают меня к девушке. Им плевать, что я не умылась. Им плевать, что я поначалу инстинктивно оттолкнула их. Я опускаю голову девушке на плечо, и она гладит меня по волосам. Ничего не говорит, просто находится рядом. Просто происходит то, что мне было страшно необходимо. Мне в сердце врывается страшная благодарность к Ире. Я не обнимаю её в ответ, но сквозь слезы произношу булькающий звук, отдаленно напоминающий «спасибо». Кажется, она понимает, проводит ладонью по коротким волосам на затылке. От этого у меня идут мурашки по шее, но я не придаю им значения, потому что я всецело поглощена этим уютным коконом, в котором могу плакать и не быть осмеянной.Мы стоим так бог знает сколько времени, пока я не отстраняюсь и вижу серо-синие глаза и расширенные зрачки. Я не успеваю подумать об этом. Девушка отводит меня умыться, а сама идёт на кухню. Я долго тру лицо холодной водой, а в конце полощу рот ополаскивателем с полочки. Так всё же лучше, хотя и скоро вновь затошнит. Смотрю в зеркало и вижу опухшие от слез глаза и неестественно бледное лицо. Жуткое зрелище.