Хеликс
▶Loony Lao - Жер
Посвящается Артёму
Сильно сжимаю край стула. Руки упираются в ребра. Отрываюсь от пола. Стул уносит в небо. Слышу грохот коричневого ветра, который жалит уши. Крик застревает комком в горле. Хочется вытащить мозг и сделать из него коктейль розового оттенка. Почему я лечу в небо со стулом? В моем случае я должна катиться ко дну.
Вместо этого я вижу взрыв туманности в галактике. Я чувствую, как с меня сдирают кожу. Холодно-жаркий ветер слизывает всю кожу, словно пробираюсь сквозь многочисленные пространства. Вещество, наподобие плазмы, поглощает меня, затем выбрасывает в черную пустоту. Вокруг ничего. Абсолютная тишина высасывает уши. Хочу ухватиться за что-нибудь, но не вижу свои конечности. Цвет этой темноты трудно назвать черным. Он был еще глубже и угнетающе. Наверное, так выглядит настоящая пустота.
Так выглядит за пределами вселенной.
Меня от такой мысли вырывает. Но я даже не чувствую свое дыхание. Слышу далекие трески молнии. Может, я умерла? Чтобы пощекотать свои нервы, я однажды смотрела видео, где два подземных ангела задают мертвецу загробные вопросы. Там были те же звуки молнии.
Неужели?!
- Уходи оттуда. Видишь, как я чахну, - послышался хриплый голос, от которого я чуть не наложила. Темное пространство начало расспадать как старые глиняные стены. Я сразу догадалась - это моя грешная душа.
- Откуда? - вдруг начала паниковать. Я верю всем знакам и доверяю своей интуиции, поэтому важно прислушиваться к ней. - Это нереально... - я смотрю на двойную спираль с розами и диодами, как новогодние гирлянды. Вытаскиваю из кармана телефон: надо запечатлеть эту красоту. - Это нереально... - повторяю я, и осознаю, что я во сне. Ведь видеть свою интуицию, это выше разумного. Вдруг мне печально, что фото моей интуиции не останется в реальности.
- Уходи, - голос моей души уже грубеет и настойчиво требует, чтобы я ушла.
- Хорошо, я ухожу.
- Уходи от синего, - интуиция кружится быстрее, что уже испускает синее свечение.
Я кричу в агонии. Мозг больше не выдерживает нагрузку столь необычного зрелища. Я в буквальном смысле заглянула в свою чёрную, как сажа, душу.
Нет. Это не сон. Виновник всей этой наркомании - синяя таблетка в маленьком пакетике, который мне притянул азиат.
Если ЛСД миксером прошлась по мозгам, тогда я не понимаю тех, кто находит в этой дури немыслимые потехи. Мне просто хотелось выбраться из этого состояния.
Вдруг стул стремительно падает обратно. Бетонный слой потолка трескается, песок сыплется с шумным свистом. Крах ломающегося стола бьет кувалдой изнутри черепа.
Мне хватило лишь сильно втянуть воздух как в песни Imagine Dragons - Radioactive. Первое, что я видела - был белый потолок. Без малейшей трещины. Всё-таки дурь вытрясла меня по-крупному. Всё еще сижу на деревяном стуле, который тоже в целости да сохранности. Руки свисают с обеих сторон, касаясь холодного паркета.
Бордовая водолазка сжимает горло, в котором так и застрял мой крик о помощи. Черные джинсы высокой посадки, ослабли, выпустив мою талию, которая недавно пропиталась двемя кусочками «Маргариты». Из-за путешествия в свою душу, держу пари, я потеряла два килограмма. Без того тонкая талия жалобно втянулась, обнажая шпалы, которые обычно называются ребрами.
Тонкие волосы, цвета экскрементов, слипли от холодного пота. Я не могла встать. Всё что могла сделать - повернуть голову направо, и видеть мятую постель белого цвета, как саван мертвеца. Темно-синий вечер Сиэтла подкрадывался из окна, нежно скользя по тонким шторам бледно-сиренового цвета. Те шлейфом слабо шевелились, пропуская сумерки в мое логово, где разбросаны рукописи чокнутой писательницы.
Я люблю порядок. Творческий порядок, где обычно нет место порядку. Ради эстетического удовольствия пестрые бумажки бежевого оттенка расскиданы по всей комнате квадратной формы.
Винтажные листки для писанины я покупаю по дешовке у Мэген в соседнем квартале. Женщина среднего роста, с рыбьеми глазами, когда-то была владелицей компании, которая изготавливает бумагу для книг, блокнотов и тетрадей. По вине мужа, по словам Мэген, компания обанкротилась, и она осталась в кипе шуршащей бумаги. Оставила винтажные бумаги, которые ценились британскими аристократами. Те по сей день переписывались письмами, чтобы не утратить эстетику в паутине хайтека. Остальные трупы деревьев, которые обычно называются бумагой, она сожгла вместе с вещами мужа. Тот ушел от нее к молоденькой испанке, впрочем для меня было обыденностью.
Классика жанра.
Я тогда демонстративно зевнула настолько, что моя матовая помада на губах треснула. Женщина протягивает стопку бумаг бледно-коричневого цвета, как ее кожа. Иногда вместо денег, она просит дать ей мои наброски романа, которые я пишу уже три года. Мои читатели, когда теряют всякую надежду на продолжение, я публикую его, как молния среди белого дня.
- У тебя талант, - говорит Мэген, затем кашлет от дыма сигарет. При каждом кашле её кудри до плеч, прыгают, как девочка-непоседа. - Ты пишешь вещи, которые мне трудно представить. Наркотой не увлекаюсь, ведь твоей писанины хватает, - затем заразительно смеется, от чего я тоже начинаю дрыгаться, что мои узкие глаза еще сильнее сужаются. Когда выхожу из её канцеллярского магазина, холодный ветер Сиэтла мигом стирает с моего лица зараженное веселье. Чтобы перепонки не замерзли, пихаю вакуумные наушники, но включаю гимн меланхоликов - песни Sohn. Я так и не смогла объяснить маме, что наушники не дадут моим ушам замерзнуть, но мать насильно надевает шапку. Сейчас её здесь нет, и даже если я буду ходить голой посреди трассы - никто ничего не скажет. Нас разделяет беспощадно огромный океан.
Мне грустно. Хочется маминого творожного пирога и её янтарных глаз, которые наполнены добротой. Хочется папиных куринных ножек - дапанджи и его хриплого смеха от табака.
Мне грустно от того, что мне показалось, будто умерла, но когда очнулась от влияния наркоты, хотелось накинутся на кого-то родного. Такое я ощущала после двухнедельного постельного режима, когда по-крупному сломала руку и пролежала месяц в белом доме, которого обычно называют больницей.
Я думала о Гии, Алкене, Темире и Саяте, которые остались, махая мне из окна аэропорта. Потом я махала Гии, когда она сообщила о смене университета, и улетает в поднебесное царство - Китай.
Все светлые воспоминания остались там, где и они происходили, когда я слилась в новой среде с новыми людьми. Но стоило немного умереть, я поддалась ностальгии по дорогим людям.
Вспоминая Мэген и близких, я уставилась в огромное окно, которое пронизано блеклыми огнями и разноцветными неонами вечернего города. Порядочная двадцатилетняя писательница, у которой талант описывать наркоманию без наркоты, сегодня впервые ощутила влияние дури. Да, мой авторитет перед Мэген теперь оставляет желать лучшего.
Громадный гардероб на всю стену напротив меня, который наполнен красивыми тряпками, напоминает мне о той ужасающей темноте, где я только что побывала.
Все творческие натуры - последние шопоголики. Все творческие люди - саркастичные ублюдки. Все творческие личности склонны к вредным привычкам. Все творческие души страдают по единственному человеку, но по ним страдает сотня мазохистов.
Сильно зажмурила глаза, вспомнив слова своей интуиции. Уходи от синего... Скорее она хотела сказать «беги». Мне не составило труда догадаться, о ком была тревожная речь. Есть один, от которого я три месяца пытаюсь сбежать. В прямом смысле могу, но в переносном не могу, так как он следует за мной повсюду. Я вижу его по темным углам, в лицах пассажиров метро, в толпе у входа учебного корпуса.
- Хочу воды, - прохрипела я, тяжело глотнув. По щекам скатились соленые капельки, которых обычно называют слезами. Слабый шорох сзади. Кожаное кресло наверное стало теплым от его тела, хотя всегда веяло холодом. По крайней мере, у меня шея горела от его кончиков пальца. Он любил гладить мою длинную шею, которую я часто скрываю водолазкой, так как она покрыта лиловыми пятнами. Иногда бывают мысли, что он в один прекрасный день задушит меня. Когда пальцы делают акцент в моем глотке, я невольно дрожу. Его черные глаза в те моменты на миг расширяются, что немыслимо пугает меня. Но уже поздно, я утонула в его океане, и играю с его китами. Но придет момент, когда мне потребуется кислород. Так и задохнусь на дне, не выбравшись. Затем мое безжизненное тело покроют водоросли, глаза станут лакомством для рыб.
Он с легкостью поднял мое обессиленное тело со стула, затем уложил в кровать. Я приподнялась на локти, и жадно начала пить холодную воду. Та моментально стерла с моего горла маленькую версию Сахары. Обратно рухнула на мягкую подушку. Закрыла глаза, наслаждаясь запахом корицы, который навис надо мной. Рукописи у окна испускают слабый шелест. Далекий вой сирены доносится с южной части города.
- Блю тебя здорово вытрясло, - он встав с места, уселся на тот роковой стул, который побыл за пределами вселенной. Под «Блю» он имел в виду ЛСД из-за его тошнотворного синего цвета.
- Я эту дрянь больше никогда не приму, - застонала я. - Чуть не сдохла от передоза странных вещей.
Я еще не уверена говорить ему про свои видения в Пустоте. Хотя обнажала свою душу ему до мельчайших молекул, будто нескончаемые, пугающие мысли в бессонную ночь. Перед ним не боишься, что твоих тараканов спугнут. Наши собственные демоны, которые были прикованы к цепи, вырывались друг к другу целых три месяца. Но однажды стальные цепи заржавели и превратились в красный песок. И вот они слились в небывалом танце. Наверное, так находят свои вторые половинки.
Но он был скрытен. Он даже не ухмылялся криво, как обычно делают супер мега скрытные личности. Он улыбался странно: медленно раскрывал миндальной формы губы, которые покрыты извилинами, как мякоть апельсина, затем нижняя губа вытягивалась вперед, зрачки увеличивались, слегка наполняясь слезами, в конце, левый угол верхней губы чуть приподнимается. Это выглядит настолько превосходно, что уже за три месяца изучила его обряд улыбки до миллиметров.
В полумраке вижу, как верхняя губа втянулась вверх. Его забавляет мое паршивое состояние после дури? Мое выражение мигом скисло.
- Теперь признаешь, что твоя писательская дрянь не дойдет до Блю, а сдохнет на пол пути.
Я отказывалась от наркоты, так как могу представить наркоманию и без неё. Хватает лишь, чтобы вдохновение жадно поцеловало в губы до осушения, и могу такое представить, что отпетые наркоманы апплодировали бы стоя.
Думала я, пока синяя таблетка не попала в мой дрожащий язык. Знаю одно: она больше не попадет туда.
- Я хотела умереть, чем быть в таком состоянии ещё одну секунду, - я закрыла лицо краем огромной подушки. Больше не могла смотреть на его довольное выражение.
- Не бойся, - сказал он. Голос у него низкий, будто он разговаривает под водой. Сиреневые шторы колышутся позади него, пропуская заразительную синеву вечера. - Раньше меня, тебя никто и ничто не убьет.
Все предметы в комнате обретают синий цвет. На столе слева от окна, который посыпан корками пиццы, шелестит пакет от чипсов. Зеленая бутылка от саке предательски окрасилась в синий. Скользя по черному паркету, синева пробралась до гардероба, до кровати, до стены, пронизанной фотографиями.
Я нервно смеюсь. Меня насторожило его последнее слово.
Убьет...
Заметный фокус на этом слове. В груди пульсировало ядро самосохранения, которое обычно люди называют чутьем.
Хеликс интуиции закрутился сильнее. Его красивые неоновые лампы теперь вспыхивали оранжевым светом, как фонари тревоги. Она забила тревогу, чтобы я просто сбежала оттуда. От своего же логова, от своего же дорогого человека. Какая ирония... При таком мраке мой напряженный мозг дал мне увидеть его синие пряди, которые тщательно скрыты под копной угольных волос.
- Мне надо отлить, - поднялась с кровати. Он не дрогнул. Я теперь не видела его лицо из-за света из окна позади него, а вот мое испуганное лицо предстало перед его взором во всей красе. Босые ноги почувствовали холодный паркет. Когда люди бегут от чего-то, они не церемонятся, надевая ботинки армейского стиля. И я была не исключением. Готова бежать босыми ногами по мокрым, грязным улицам. Промозглый ветер ужалит меня сквозь водолазку и джинсы. Но мне будет все равно. Ведь душа, как антикварная ваза, которую надо носить осторожно, внутри пенопласта, которое обычно называется бренное тело. И пусть оно получит все удары. Странно, что душа может запросто получит смертельную рану от разочарования или разврата: они как паразиты пробираются незаметно.
Смесь соли с водой опять покрыла мое лицо, когда я направлялась к двери. Система времени и пространства затормозила. Молекулы перестали двигаться. Ощущалось, будто Бог включил режим слоумоушна. Мои руки тянутся к ручке двери, вот-вот передо мной распахнется свобода, и я уйду от хищника, который притаился сзади меня. Но сильные руки хватают меня за пустую талию, и тянут назад. Я не успеваю крикнуть, как его ладонь покрывает мой рот. Я лишь видела, как надо мной нависла темнота, словно густой туман. Я почувствовала запах темноты. От нее пахло корицей.
Три месяца назад, когда я паковала чемоданы и держала билет в Сиэтл, я не думала, что месть меня настанет так сладко и безысходно. Что я разлюблю черный цвет. Что снова полюблю синий цвет, ведь именно синий цвет спас меня от него.
- Курои... - прохрипела я, захлебываясь слюной. Мир окрасился в синий.
*Курои - (яп.) черный.