Сад. Никто не вернется прежним

Полгода. Для костей и тканей — срок достаточный. Для психики — смехотворный. Даник внешне был собой: шутил с натянутой бравадой, следил за баром с Алексом, отшучивался, когда Кира в десятый раз спрашивала, как он себя чувствует. Но внутри что-то щёлкнуло. Сломалось и встало неправильно.

Сначала это были мелочи. Захотел сигарету со стола — пачка сама подпрыгнула в его ладонь. Он тогда списал на мышечный спазм, на остаточные явления. Потом, в гневе на сломанный тостер, он лишь посмотрел на него — и аппарат смяло в бесформенный комок жести, будто невидимой рукой. Это было уже не списать.

Волтер узнал об этом третьим, после Даника и Алекса. Не потому что ему рассказали, а потому что он заметил. Он заметил, как Даник стал избегать брать вещи из рук других, как его взгляд стал скользить по предметам с новой, сосредоточенной осторожностью. Однажды вечером в баре Волтер подошёл к нему, когда тот мыл стаканы.

— У тебя участились микросудороги в предплечьях, — констатировал Волтер, без предисловий. — И ты третий раз за вечер протираешь один и тот же бокал. Поверхностное натяжение воды его уже держит. Что случилось?
— Отстань, Волтер. Не до тебя.
— Ложь. Это как раз до меня. Потому что это — аномалия. А аномалии — моя специализация. Покажи.

Даник обернулся, мокрыми руками упёрся в стойку. — Покажи что? Что я, циркач?
— Покажи, что ты делал с тостером на кухне. И с пачкой сигарет. Я видел записи с камеры. Нечеткие, но... физически невозможные.

Алекс, стоявший у пивных кранов, напрягся. — Дима, может, не надо?
— Надо, — холодно парировал Волтер. — Потому что если это побочный эффект «чистки» Иксом, то он может быть нестабилен. Может прогрессировать. Или привлекать внимание. Нам нужно это изучить. Контролировать. Ты должен это контролировать, Даниил.

Даник с ненавистью посмотрел на свои руки. — Я не хочу это контролировать. Я хочу, чтобы этого не было!
— Нежелание не является стратегией. Это — безответственность. По отношению к себе и к нам. Ты — живое оружие с неизвестной механикой. Я предлагаю стать твоим оружейником. Чтобы ты не навредил случайно. Особенно ему. — Волтер кивнул на Алекса.

Это был низкий удар, но точный. Даник сжал кулаки, и стоявший на полке в пяти метрах от него бокал тонко звякнул. — Чёрт с тобой. Ладно. Но только ты. И где угодно, только не здесь.

---

Локацией стал заброшенный ангар на старой промзоне, который Волтер арендовал через подставное лицо. Внутри было пусто, только камеры, ноутбук и несколько коробок с разным хламом — от теннисных мячиков до куска рельсы.

— Сосредоточься. Не на силе. На представлении, — инструктировал Волтер, стоя в стороне с планшетом. — Представь невидимый крюк, трос, руку. Что угодно. И попробуй поднять мяч.

Даник, вспотевший от напряжения, смотрел на жёлтый мячик в десяти метрах от себя. «Поднимись, блять, поднимись...» Мяч дёрнулся, подпрыгнул на сантиметр и укатился в сторону.
— Хорошо. Энергозатраты минимальны, но контроль отсутствует. Теперь — банка из-под краски. Тяжелее. Стабильнее.

Шло время. Полчаса. Час. Даник покрылся потом, у него начала болеть голова. Банка поднималась, падала, её бросало в стену. Волтер хладнокровно фиксировал всё: дистанцию, вес, точность, физическое состояние Даника.
— Хватит! — наконец взорвался Даник, отдышавшись. — Я не твоя обезьянка в цирке! Я устал! Болит всё!
— Боль — показатель работы мышцы, которую ты раньше не использовал, — отозвался Волтер, не отрываясь от данных. — Ещё одна попытка. Кубик. Самый маленький. Попробуй не поднять, а перевернуть его в воздухе. Нужно проверить мелкую моторику.
— Я сказал, ХВАТИТ! — Даник рявкнул, и от его голоса задрожали листы железа на стене. — Ты слышишь меня? Или тебе лишь бы свои графики построить?
Волтер медленно поднял на него глаза. — Я слышу страх. Страх потерять контроль. Единственный способ его побороть — обрести контроль. Ты хочешь однажды проснуться и обнаружить, что раздавил во сне Алекса? Потому что твой мозг, не обученный, может среагировать на кошмар именно так.

Даник побледнел. Это был самый страшный из возможных аргументов. Он молча развернулся и направился к выходу.
— Завтра в это же время, — бросил ему вслед Волтер. — Без опозданий.

---

Тем временем остальные пытались жить. Но тень висела над всеми.

В квартире Арины и Волтера вечером.
Арина: Ты не должен был на него давить. Даник на грани.
Волтер (разбирая данные с планшета): Даниел на грани с момента, как ему исполнилось семь лет. Я лишь даю ему инструменты, чтобы не упасть. Его способности — не дар. Это симптом. Симптом того, что сделал с ним Икс. Или того, что было в нём всегда.
Арина: Что ты имеешь в виду?
Волтер: Пока ничего. Только гипотезы. Нужны данные.

В баре, Кира и Лиза за бокалом вина.
Кира: Он стал другим. Не таким... громким. Как будто внутри него теперь тихий гул, а не крик.
Лиза: Посттравматическое изменение личности плюс неосознанные психокинетические способности... Это коктейль для самоуничтожения. Волтер прав, нужно изучать. Но его методы... они бесчеловечны.
Кира: Они всегда такими были. Он не человек. Он — алгоритм в коже.
Лиза: Нет. В алгоритме нет страха за друга. А в нём он есть. Он просто выражает его в мегабайтах и тестах.

Настя и Егор в больнице, во время перерыва.
Настя: С физиологической точки зрения, это невозможно. Нет органа, нет мышечной структуры...
Егор: Значит, мы имеем дело с полем. Энергетическим. Как в тех аномалиях. Только сконцентрированным в одном человеке. Это... нестабильно. Если эта «сила» выйдет из-под контроля, последствия будут хуже, чем в пещере.
Настя: Поэтому Волтер и пытается её измерить. Чтобы предсказать точку разрушения.
Егор: А если точкой разрушения окажется сам Даник?

---

Перелом наступил через неделю. Волтер, роясь в оцифрованных архивах городской библиотеки (он искал любые упоминания о паранормальных явлениях в XIX веке), наткнулся на ветхую, едва читаемую метрическую запись о браке. 1895 год. «Купец 2-й гильдии Арсений Григорьевич Громов вступил в брак с девицей Евдокией Степановной Громовой (урождённой Лариной)».

Ларина. Фамилия матери Даника, умершей, когда он был ребёнком. Волтер замер. Он начал копать глубже, строить генеалогическое древо. Связь оказалась призрачной, через побочные, обедневшие ветви, но она была. Даник Громов был троюродным правнуком той самой Евдокии Громовой, жены создателя особняка.

Он собрал всех. В баре, при закрытых дверях.
— Это объясняет многое, — Волтер вывел на экран схему. — Не магию, а генетическую предрасположенность. Некий латентный код в ДНК, который активировался под воздействием трёх факторов: физической близости к эпицентру разлома (особняк), сильнейшей психической травмы (смерть, «Сад») и прямого вмешательства сущности, манипулирующей сознанием (Икс). Он не получил силу. Она в нём проснулась.

Даник сидел, смотря на схему, где его имя было связано стрелками с портретами давно умерших людей. Он чувствовал себя экспонатом. Проклятым наследством.
— Значит, я... один из них? — тихо спросил он. — Громовых? Я мог стать таким же?
— Нет, — резко сказал Алекс. — Ты — Даник. Который нас вытаскивал, который шутил, когда было страшно. Кровь — не приговор.
— Но она — объяснение, — мрачно добавил Волтер. — И предупреждение. Твои способности могут быть не просто силой. Они могут быть каналом. Для чего-то, что осталось от того места. Или маяком.

После собрания Даник не ушёл с Алексом сразу. Он задержался в пустом баре. Алекс нашёл его сидящим в темноте.
— Дань...
— Ты слышал? — перебил его Даник, не оборачиваясь. — Я — родня тому ублюдку, который всех нас убил. В моей крови — это... это семя того ада. И теперь оно во мне проросло.
Алекс подошёл, сел рядом. — В моей крови — алкоголизм отца и мамины мигрени. В крови Волтера — Бог знает что. Мы все — наследственный брак. И что? Мы выбираем, что с этим делать. Ты выбрал быть собой. Даже когда тебя ломали. И сейчас выберешь.
Даник наконец посмотрел на него. В его глазах стояла настоящая, детская растерянность. — Я боюсь, Лех. Боюсь, что однажды проснусь и... не буду собой. Что эта штука во мне меня сожрёт. И я даже не пойму.
Алекс взял его руку, сильно сжал. — Тогда я буду тебя будить. Каждый день. Как ты будил меня своими дурацкими шутками. Договорились?

---

На следующий день они шли к Алексу домой, чтобы забрать документы для барного аудита. Путь лежал через оживлённую улицу с кафе. И тут Алекс заметил её. Ту самую навязчивую девушку из бара, которая лезла к нему, когда он пил. Она сидела за столиком с подружкой, увидела его — и её глаза загорелись знакомым, неприятным азартом.

— Ой, а вот и наш грустный красавчик! — она встала, подошла, нарочито игнорируя Даника. — Соскучился? Я всё ещё свободна.
Алекс поморщился. — Проходи, пожалуйста. Мы заняты.
— Неужели? — она нагло окинула Даника взглядом. — Это что, твой новый телохранитель? Смотри-ка, серьёзный такой. Но я лучше, правда? — Она потянулась, чтобы положить руку Алексу на грудь.

Это было последней каплей. Всё: страх, ярость, усталость, чувство, что у него отбирают единственное, что ещё осталось чистым, — всё это слилось в Данике в один белый, яростный импульс. Он не думал. Он лишь почувствовал дикое, животное желание, чтобы она исчезла. Чтобы её не было.

Он даже не пошевелился. Просто посмотрел.

Девушка вдруг резко замолкла. Её глаза округлились, будто она увидела что-то внутри себя. Она схватилась за горло, издала короткий, булькающий звук. Потом её лицо исказила гримаса нечеловеческой боли. И она рухнула на асфальт. Без сознания. Не двигаясь.

Алекс застыл в ужасе. — Что... что ты сделал?!
Даник смотрел на свои руки, потом на тело у своих ног. Он ничего не чувствовал. Ни отдачи, ни усталости. Только ледяную, всепроникающую пустоту.
— Я... я не хотел... — пробормотал он.

Но было поздно. Подруга девушки закричала. Люди стали останавливаться. Кто-то полез за телефоном. Алекс, на секунду опомнившись, инстинктивно потянул Даника за руку. — Бежим. Сейчас!

Даник позволил себя увести. Он бежал, не чувствуя ног, глядя прямо перед собой. Голос Алекса доносился будто сквозь воду: «Она жива? Ты чувствовал, что сделал? Дань, ответь!»

Они свернули в безлюдный двор. Алекс, тяжело дыша, схватил Даника за плечи, тряхнул. — Даник! Очнись!
Тот медленно поднял на него глаза. В них не было ни ярости, ни страха. Только абсолютное, всепоглощающее осознание. Осознание того, что он только что сделал. И того, что он может сделать ещё.

— Она умерла, — тихо сказал Даник. Его голос был ровным, как у Волтера в самые страшные моменты. — Я её убил. Просто потому что она тебя тронула. Я... я даже не почувствовал, как это происходит.
— Мы не знаем, может, она...
— ЗНАЮ! — крикнул Даник, и от его крика задребезжали стёкла в ближайшей беседке. — Я чувствую! Внутри пусто! Как будто я... выключил лампочку. Навсегда.

Он отшатнулся от Алекса, глядя на свои руки, будто впервые их видя. — Он был прав. Волтер. Я — оружие. Я — Громов. Я... я не могу... больше...

И тогда его тело обмякло. Не от боли, а от тотального, бесповоротного отказа. Он не упал в обморок. Он рухнул на колени, а потом на бок, свернувшись калачиком на холодном асфальте, и затих. Только прерывистое, хриплое дыхание говорило, что он ещё жив.

Алекс стоял над ним, в ужасе глядя то на друга, то на свои руки, будто и на них тоже была кровь. Он слышал вдали сирену. Он понимал, что они должны бежать. Но как убежать от того, что теперь жило внутри его самого любимого человека? И что теперь этот человек натворил?

Он медленно, как автомат, достал телефон. Его пальцы дрожали. Он набрал единственный возможный в этой вселенной номер.

В трубке послышался ровный, спокойный голос: «Алекс?»
— Волтер, — прошептал Алекс, и его голос сорвался. — Срочно. Приезжай. С Настей. С... со всем, что нужно. Случилось... непоправимое.