Сад. Никто не вернется прежним

Волтер проснулся от того, что Арина вскрикнула во сне. Не громко — коротко, отрывисто, как от внезапной боли. Он не стал её будить, просто положил руку ей на спину, между лопаток, где кожа была горячей и слегка влажной. Она вздрогнула, обернулась в темноте, её глаза искали фокус.
«Опять?» — спросил он тихо.
«Стены. Они дышали», — выдохнула она, прижимаясь лбом к его груди.
«Иррационально. Ты в квартире. Бетон, арматура, сантехника. Дышать нечему».
«Знаю», — она закрыла глаза. — «Расскажи мне что-нибудь. Не из учебника. Из... оттуда».

Они лежали в тишине, и только свет уличного фонаря полосой ложился на потолок.
«Это не было потоком сознания, — начал Волтер, его голос в темноте звучал чётко, как лекция. — Это была... архитектура. Ты представляешь server rack? Стоечный сервер. Бесконечные ряды. В каждой «стойке» — сознание. Не целое. Фрагменты. Петли самого яркого страха, самого жгучего стыда, самой сладкой боли. Они проигрывались по кругу, вырабатывая энергию. Я был... системным администратором. И частью системы одновременно».

Арина слушала, не двигаясь.
«Я видел, как он работает. «Сад». Он не злой. Он — алгоритм. Сложный, древний, но алгоритм. Он берёт твой страх перед темнотой, например, и подсовывает тебе его же, но под соусом из самого любимого воспоминания. Чтобы контраст был острее. Чтобы выработка была стабильнее. Как динамо-машина. Я изучил его логику. И подменил часть кода. Вместо страха... стал транслировать наружу его же собственный паттерн голода. Замкнутый цикл. Он начал пожирать сам себя. Это и был «замок» — вечный, стабильный паразит на самом себе».

«Ты слышал нас? Все эти годы?»
«Слышал не звуками. Ощущал, как всплески... помех в системе. Ваша боль была неконтролируемой переменной. Ваша связь — ошибкой в его коде. Вы были для него вирусом. А я стал антивирусом, который использовал вирус как основу для перепрошивки. Поэтично, в каком-то техногенном смысле».
Арина поднялась на локоть, смотря на него. «А теперь? Ты здесь. А он?»
«Он — ноль. Самоаннигилировал. Но...» Волтер на секунду замолчал. «Стертые данные оставляют след на диске. Фантомные боли системы. То, что вы чувствуете — кошмары, глюки — это эти следы. Они рассеются. Со временем. Или накопятся и проявятся иначе. Данных для предсказания мало».

Она прикоснулась к его лицу, к новой, незнакомой морщине у глаза. «Скучала по твоему занудству».
«Взаимно», — он потянул её к себе. Их поцелуй был не страстным, а доказательным. Как проверка связи, подтверждение физического присутствия. Его пальцы, всегда точные, расстегнули пуговицу её ночной рубашки с методичностью разминирования. В его прикосновениях не было жадности, только глубокое, внимательное изучение: каждый шрам, каждый изгиб, каждая реакция. Арина, обычно сдержанная, отвечала ему тихой, но полной капитуляцией, позволяя этому аналитическому уму картографировать её заново, превращая память о насилии в память о настойчивом, терпеливом возвращении. Это был не секс от желания, а ритуал перезаписи. Когда он вошёл в неё, она не закричала, а выдохнула: «Здесь». И он, поддерживая её взгляд, кивнул: «Здесь. Только здесь». Это был самый откровенный разговор за все годы.

---

На следующее утро в баре «Уцелевшие» пахло кофе и свежей выпечкой. Алекс, стоя за стойкой, пытался заставить новую кофемашину работать. Даник, сидя на барном стуле, пялился в одну точку, подёргивая ногой.
«Кнопку жми, гений, а не гладь её, как девушку», — бросил Даник, не глядя.
«А ты помолчи, специалист по сжиганию тостеров, — огрызнулся Алекс. — У тебя вид, будто тебе эту кофемашину в детстве показывали как страшную сказку».
«Просто не выспался», — буркнул Даник.

Их быт был пронизан этими микросценами. Кира, забежавшая забрать забытые Настей ключи, на ходу делала Лисе комплимент новой стрижке, а та, отвлекаясь от разговора с Егором о графике встреч с Соней, коротко улыбалась. Волтер и Арина вошли вместе, и в баре на секунду воцарилась тишина — их совместное появление всё ещё было событием. Волтер кивнул Алексу: «Датчик давления в группе поменял. Льёт теперь, как сумасшедший». Алекс ухмыльнулся: «Вот и хорошо. А то Дань тут от недосыпа звереет».

Даник действительно был на грани. Кошмары приходили каждую ночь. Не абстрактные, а кристально ясные: хруст костей Киры, пустая дыра в груди Егора, стеклянный взгляд Арины. Он просыпался в холодном поту, и первой мыслью было не «кошмар», а «воспоминание».

Лиза, видя его состояние, мягко, но настойчиво порекомендовала специалиста. «Это не слабость, Дань. Это — техническое обслуживание. Мы все ходим». Даник сцепил зубы, но пошёл.

Кабинет психолога, Анны Викторовны, был уютным и раздражающе спокойным.
«Что вы чувствуете в момент, когда просыпаетесь?» — спросила она.
«Я чувствую, что мне нужно встать и проверить, дышат ли они, — выдавил Даник. — Все. Вот прямо сейчас. Позвонить. Убедиться. Это идиотизм».
«Почему идиотизм? Для вас это логично. Вы были свидетелем их смерти. Мозг зафиксировал угрозу. Теперь он пытается предотвратить её, даже когда угрозы нет. Как сломанная сигнализация».
«Почините её, тогда», — резко сказал Даник.
«Я не инженер. Я — помощник. Вы сами себе инженер. Давайте найдём чертёж этой сигнализации».

Но «чертёж» был написан огнём и болью. После третьего сеанса Даник вышел с ощущением, что ковыряется в открытой ране тупым ножом.

---

Идею поехать на море все вместе бросила Кира. «Нам нужен перезапуск. Солнце, море, всё дела. Как обычные люди». Идея была встречена с облегчением. Побег от серости Тихоновска, от теней, от самих себя.

Отель в Геленджике был неплохим. Две смежные семейные номера с балконами и видом на море. Первые два дня были почти что идеальными. Они валялись на пляже, Волтер строил с Соней (приехавшей с Лизой и Егором) сложные замки из песка с расчётом на прилив, Алекс и Кира устроили чемпионат по заплыву на дальность, Арина впервые за много лет позволила себе просто загорать, закрыв глаза.

А ночью у Даника опять началось. Ему снилось, что они все на том же пляже, а из моря выходит Громов, мокрый, в морских водорослях, и молча, одного за другим, тянет их под воду. Даник кричал, но не мог пошевелиться.

Он проснулся с рёвом, вскочил с кровати, едва не снес тумбочку. Алекс включил свет.
«Дань! Тихо! Всё в порядке!»
«Всё в порядке?! — закричал Даник, не владея собой. Его трясло. — Ты не видел, как она тонет! Как он её тянет!»
«Кого? Кира здесь, она спит в соседнем номере! Это сон!»
«Для тебя сон! Для меня — каждую ночь! Ты знаешь, каково это? Видеть это снова и снова? А ты спишь, как сурок!»

Это было несправедливо и жестоко. Алекс побледнел. «А ты думаешь, мне не снятся кошмары? Мне снится, как ты умираешь у меня на руках, и я не могу даже слова сказать! Но я не ору на тебя посреди ночи!»
«Потому что тебе всё равно! — выпалил Даник самое гнусное, что было у него на душе, и тут же пожалел, но остановиться не мог. — Ты отгородился своим «счастливым концом» с Волтером и Ариной! У вас клуб по интересам! А я тут один с этой... этой кинолентой в голове!»

Алекс смотрел на него с таким горьким разочарованием, что Данику стало физически плохо. «Хорошо, — тихо сказал Алекс. — Один. Как хочешь». Он развернулся, лёг на кровать спиной.

Даник стоял, стиснув кулаки, потом выругался, натянул шорты и вылетел из номера.

---

Ночной курортный город был другим миром. Духота, музыка из баров, смех, запах шашлыка и дешёвого парфюма. Даник купил в ларьке бутылку коньяка, открутил пробку и сделал длинный глоток. Огонь расползался по груди, притупляя остроту, но не боль.

Он шёл по набережной, пил и говорил. Вслух. С морем, с собой, с призраком Громова — он уже не различал.
«Ну и что? А? Мы победили? — он жестикулировал бутылкой. — Ага, щас. Победили. А он... он тут. — Он ткнул пальцем себе в висок. — Каждый день. Заходит, как к себе домой. И включает кино. Бесплатный сеанс. „Смерть твоих друзей" в формате IMAX 3D. Со всеми запахами».
Ещё глоток.
«А Леха... Блять, Леха... Я же не это хотел сказать. А сказал. Потому что смотрю на них — на Волтера, на Арину — и... завидно. Им хуже было. Всем хуже было. А они... справились. А я — нет. Я — сломанный барабан, который стучит одну и ту же дурацкую дробь. „Все умрут, все умрут". Надоело уже самому себе».
Он почти допил бутылку, мир поплыл. Гнев сменился густой, липкой жалостью к себе. «Просто хочу тишины. Одну ночь. Одну, блять, ночь тишины в голове. Это много?»

Он свернул с освещённой набережной в тёмный переулок между закрытыми сувенирными лавками, чтобы выругаться или просто постоять в темноте. И тут его окружили.

Их было четверо. Местные, с пустыми глазами и быстрыми руками.
«Мужик, на что-то жалуешься? — сказал самый крупный, с татуировкой якоря на плече. — Дай пожаловаться нам. И кошелёк заодно».
Даник, пьяный и взвинченный, не думал. Он смачно выругался и швырнул в них пустой бутылкой. Та разбилась о стену рядом с головой главаря.

Всё произошло быстро и молчаливо, как немое кино. Первый удар кулаком в солнечное сплетение выгнал из Даника весь воздух. Он сложился пополам, и тут в ход пошли ноги. Удары сыпались на рёбра, спину, почки. Он упал на асфальт, пахнущий блёвотой и пылью, и его продолжали бить. Не со злостью, а с деловитой жестокостью. Хрустнуло ребро. Губа распалась о бордюр. В ушах звенело.
«Дурак... — услышал он сиплый голос над собой. — Надо было отдать кошелёк...»
Кто-то рылся в его карманах, вытащил телефон, бумажник. Потом сильные руки грубо подхватили его под мышки и потащили. Даник, теряя сознание от боли и алкоголя, успел подумать, что это странно — просто ограбить и уйти. Тащили. В сторону тёмного грузовичка с потушенными фарами, стоявшего в глубине переулка.
Последнее, что он увидел перед тем, как его втолкнули в темноту фургона, — это безразличное лицо одного из нападавших, освещённое краем уличного фонаря. Это лицо не выражало ничего. Ничего. Как у Громова в последнюю секунду.

Дверь захлопнулась. Мотор рыкнул. И тишина в голове у Даника наконец наступила. Её нарушал только стук колёс по щебню и его собственное, хриплое, прерывистое дыхание.