3 сезон. 1 Часть. Наследство Разлома
Год спустя.
Кленовые листья падали на гранитную плиту с выбитым именем. Их было так много, что казалось, будто осень пытается похоронить и эту память тоже. Арина стояла, не чувствуя холода, в руке — ещё один конверт. Небольшая стопка уже лежала у подножья камня, придавленная камнем поменьше. Она приходила каждую неделю. Иногда — чаще.
Она опустилась на корточки, пальцами коснулась букв: «Дмитрий Володарович Черкасов».
«Здравствуй, картограф, — начала она тихо, будто продолжала вчерашний разговор. — Год. Цифра круглая. Паттерн должен бы тебя порадовать. Я всё ещё хожу к тебе. Это глупо. Ты бы сказал — «нерациональный расход ресурсов». Но у меня этих ресурсов... с избытком».
Она положила конверт на камень, но не уходила, гладя холодный гранит.
«Всё изменилось. И ничего. Бар работает. Алекс и Даник... они как две половинки сломанного диска. Шумные, но если прислушаться — скрипят на стыке. Кира вышла замуж. За того фотографа. Молчаливый тип. Он не боится её ночных криков, просто обнимает, пока не отпустит. Кажется, это то, что ей нужно. Настя стала заведующей отделением. Теперь её больничные палаты — её личный «Сад», только она там не пленник, а бог. Лечит.
Егор...»
Она замолчала, сглотнув ком.
«Егор забрал Соню и уехал в другой город. Говорит, дышать не может там, где каждый угол напоминает. Лиза осталась. Работает. Мы видимся редко. Мы все... видимся редко. Как будто твоё отсутствие — это гиря, которая не тянет нас вместе, а растаскивает в разные стороны. Мы больше не «восемь». Мы — семь одиноких островов, которые иногда шлют друг другу дымовые сигналы в чате. Самый частый сигнал — «Всё норм?». И самый частый ответ — «Да».
Арина выпрямилась, встряхнула волосы.
«Но я... я научилась чувствовать вкус еды. По-настоящему. Иногда. И однажды я рассмеялась над шуткой незнакомца в кафе. Это было странно. Как будто я украла что-то у тебя. У мёртвого. Прости. Или нет. Не прощай. Будь там, где ты есть. Или не будь. Всё равно».
Она развернулась и пошла прочь, не оглядываясь. Ветер подхватил верхний конверт из стопки, понес по аллее. Он кружился в воздухе, как одинокий, не нашедший адресата лист.
На следующее утро новости говорили сами за себя.
«...загадочные атмосферные явления в небе над штатом Монтана, очевидцы описывают «плывущие» звёзды и тишину, нарушаемую только гулом из-под земли...»
«...в окрестностях озера Байкал зафиксирована серия микро-землетрясений с неестественно симметричными сейсмограммами. Учёные в недоумении...»
«...в центре Токио на площади Сибуя на три минуты полностью исчезли все цифровые дисплеи, включая знаменитый экран... На записях камер наблюдения виден лишь «белый шум»...»
Они собрались в баре «Уцелевшие» днём, когда он был пуст. Телевизор молчал, но напряжение висело в воздухе гуще сигаретного дыма.
«Всё видели?» — спросил Алекс, вытирая бокал так, будто хотел стереть с него рисунок.
«Похоже на наши «глюки», — сказала Настя, не отрываясь от экрана телефона со сводкой новостей. — Только масштаб другой. Глобальный. И... упорядоченный».
«Оно просачивается, — тихо сказала Арина. — Без него. Без стража. Разлом не запечатан. Он просто... переформатируется. Ищет новые выходы».
Дверь в бар распахнулась. Вошёл Егор. Он не звонил, не писал. Просто приехал. Лицо было жёстким, как из гранита.
«Я в курсе, — отрезал он. — И я — не в деле. Я забрал Соню подальше от всего этого. Я приехал, чтобы сказать это в лицо. Не звоните мне. Не пишите. Я сыт по горло этой... этой чёртовой сказкой с призраками. У меня есть реальная жизнь, которая разваливается на части, и я буду склеивать её, а не бегать по миру, спасая его от какой-то хрени, которую мы сами и выпустили!»
Тишина стала ледяной.
«Реальная жизнь? — медленно поднялся Даник. Его лицо покраснело. — А наша жизнь, выходит, нереальная? Мы с Лехой тут бар построили, это по-твоему ненастоящее? А то, что мы все с той ночи ходим, как по минному полю, это бред? Ты сбежал, инженер. Как крыса с тонущего корабля. Только корабль-то не тонет. Он уже на дне. А мы в нём».
«Не смей... — Егор сделал шаг вперёд, сжимая кулаки. — Ты думаешь, я не виню себя каждый день? Что я не вижу во сне эту чёрную дыру на своей груди? Но я устал, Даник! Я не могу больше! У меня есть дочь, и я хочу, чтобы её кошмары были про школу, а не про «серебристую бабушку»!»
Даник ринулся вперёд. Алекс едва успел вставить себя между ними, приняв на себя толчок Даника.
«Всё! Хватит! — крикнул Алекс, и в его голосе прозвучала редкостная сталь. — Мы не будем драться. Егор... Иди. Правда. Иди к Соне. Если ты можешь вырваться... это твоё право. Но дверь — открыта. Всегда».
Егор, тяжело дыша, посмотрел на всех: на уставшую Настю, на отстранённую Арину, на разгневанного Даника, на закрывшего глаза Алекса, на молча плачущую в углу Киру. Кивнул. Резко. И вышел, хлопнув дверью.
Вечером в квартире Алекса и Даника было тихо. Даник пил виски, глядя в стену.
«Он прав, в каком-то смысле, — сказал Алекс, садясь рядом. — Каждый имеет право на сбежать».
«А мы не сбежим, — хрипло ответил Даник. — Нас не отпустит. Особенно теперь».
Он посмотрел на Алекса. Взгляд был усталым, но в нём тлела знакомая, едкая искра. «Знаешь, что мне сейчас нужно? Совсем не это виски».
Алекс хмыкнул. «Что? Ещё один круг почета с антресолью?»
«Нет, — Даник поставил бокал. — Мне нужно, чтобы ты меня отвлёк. Жёстко. Без церемоний. Как в старые, добрые, дурацкие времена. Когда мы думали, что главная опасность в жизни — это похмелье и недопонятые шутки».
Он потянул Алекса за руку. Тот не сопротивлялся.
Позже, в темноте спальни, где единственным светом были отблески уличных фонарей, Даник, тяжело дыша, пробормотал ему в плечо:
«Чёрт, а помнишь, в общаге, мы боялись, что нас застукают? А теперь боимся, что застукает... ну, инопланетная аномалия или ФСБ».
Алекс тихо, сдавленно фыркнул, вжимаясь лицом в подушку. «Заткнись... Просто... заткнись и делай своё дело, остряк».
«О, «дело»! — Даник усмехнулся в темноте. — Серьёзно. Может, мне в трудовую «отвлекатель от апокалипсиса» записать?»
«Лучше «говнюк с золотыми руками»... — выдохнул Алекс, и это было почти смешно. Почти по-старому. На несколько минут кошмар отступил, оставив только тепло кожи, знакомые шрамы и призрак нормальности.
Утром их разбудил резкий, настойчивый звонок в дверь.
Алекс, накинув халат, посмотрел в глазок. На площадке стояли три человека в строгих штатских. Лица непроницаемые.
«Даниил Громов, Алексей Веснин? Откройте. С вами нужно поговорить. По серьёзному делу».
Через час в аналогичной обстановке оказались Арина, Настя, Кира и Лиза. Вежливо, но неоспоримо их доставили в здание, которое не значилось ни на одной карте. Не тюрьма в классическом смысле. Следственный изолятор особого режима. Камеры — чистые, почти стерильные, с глухими стенами и зеркалами, за которыми чувствовалось наблюдение.
Их рассадили по разным комнатам для допросов.
Перед Ариной сидел следователь с усталыми, умными глазами. На столе лежала папка. Он открыл её.
«Арина Матвеевна. Год назад вы и ваши друзья давали показания по факту гибели Дмитрия Черкасова. «Обрушение в заброшенном ангаре». Странное совпадение. Прямо сейчас в мире происходит серия аномальных событий. Наши учёные... и не только наши... фиксируют точки пространственно-временных возмущений. Одна из самых сильных точек — как раз в том районе, где находится ваш тот самый «ангар». И ещё одна — прямо на месте бывшего особняка Громовых. Вы ничего не хотите добавить к своим показаниям? Например, о природе этого «обрушения»?»
Он достал из папки фотографию. На ней — схематичное изображение энергетического поля, аномалии. В центре — контур, отдалённо напоминающий человеческую фигуру.
«Мы считаем, вы что-то знаете. И сейчас самое время начать говорить. Потому что то, что происходит... это уже не ваше личное дело. Это — угроза государственной безопасности. И, возможно, всему человечеству».