Сад. Никто не вернется прежним

Пробуждение было медленным и липким, как выход из общего наркоза. Они открывали глаза не в небытии, а в идеальных копиях своих комнат. За окнами сияло вечное, безжизненное солнце. Воздух был стерильным и не пах ничем. Первые часы они молча ходили по знакомым-незнакомым улицам, сталкиваясь взглядами с пустыми улыбками «соседей». Встретились у фонтана, что никогда не выключался. Обнялись так, будно пытались вщупать в друг друге кости, убедиться в реальности.

— Мы... — начала Кира, но слова «мертвы» или «в доме» застряли у всех комом в горле, вызвав спазм и приступ сухого кашля.
Волтер, вытирая слезящиеся глаза, хрипло констатировал: — Цензура. Прямое табу. Значит, правда опасна для этого места. Значит, мы должны её помнить.

Попытка жить оказалась пыткой. Еда не имела вкуса, вода — утоляла жажду лишь на секунду. Сны не снились, была лишь чёрная пустота. Арина первое время просто сидела в своём идеальном доме, сжавшись в кресле, вглядываясь в пространство. Её тело было целым, неповреждённым. Но внутри будто работал скребок, который методично вычищал всё, что было до боли, до страха, оставляя лишь холодное, онемевшее место. Она вышла на улицу лишь через несколько циклов «дня» и сразу направилась не к друзьям, а к краю городка, где асфальт обрывался, уступая место серой, мерцающей бесформенности. Она стояла и смотрела в эту пустоту, чувствуя, как её собственная внутренняя пустота резонирует с ней, зовёт шагнуть вперёд.

— Планируете экскурсию в никуда? — раздался спокойный голос за спиной. Это был Волтер. Он подошёл, встав рядом, и тоже уставился в серую мглу.
— Думаю, что там, — сказала Арина без эмоций.
— Скорее всего, ничего. Или бесконечная загрузка. Система не отпускает свои ресурсы просто так. Мы тут не гости. Мы — элемент декора. Или топливо.
— Топливо для чего?
— Для этого. — Волтер махнул рукой на идеальный город. — Для поддержания иллюзии. Она требует энергии. Наши эмоции, наша память, наша боль — идеальный источник.

С тех пор они стали странным дуэтом. Волтер с его холодным, аналитическим умом и Арина с её выжженной, но чуткой к любой фальши душой. Он искал закономерности в «глюках» — моментах, когда мир на секунду плыл, показывая черноту или призрачные контуры старых стен. Она, превозмогая внутренний трепет, шла в эпицентры этих аномалий и описывала ощущения: здесь пахло озоном и пылью, здесь было тихо до звона в ушах, а здесь на секунду становилось так холодно, что немели пальцы. Они почти не говорили о себе. Они говорили о симптомах болезни мира.

Тем временем остальные пытались как-то существовать. Егор и Лиза часто сидели на одной и той же парковой скамейке.
— Воробей, — говорил Егор, не отрывая взгляда от птицы. — Он приземляется на ту же ветку. В 9:17. Каждый «день». Трава не растёт. Тени падают под одним углом.
— И что? — глухо спрашивала Лиза, глядя в свои руки.
— Это значит, что мы в ловушке не только пространства, но и времени. Или его подобия. Это...
— Это уже не имеет значения, — перебивала она. — Ты был прав, Егор. Мы все умерли. Поздравляю. Что дальше? Будешь вычислять, с какой точностью воспроизводится муравейник у того дерева?

Их тишина после таких диалогов была гуще и тяжелее любых слов.

Кира пыталась залить тишину внутри себя шумом. Она устраивала «вечеринки» в своём доме, включала музыку на полную громкость, танцевала одна перед безликими гостями-симулякрами. Но однажды утром она проснулась и увидела на своём предплечье синяк в форме отпечатка пальцев. Его не было вечером. Его она списала на то, что просто ударилась, забыв о том, что все в этом месте регенерируется.

Разговор с Даником назревал сам собой. Они оказались в той самой искусственной роще, где листья были слишком яркими, чтобы быть настоящими.
— Ты смотришь на него, — сказала Кира, не глядя на Даника. — И я понимаю. Ты ищешь в нём... точку опоры. Чего-то настоящего.
— Кир, я...
— Мне не больно, — солгала она. — Мне... пусто. И я вижу, что в тебе, когда ты на него смотришь, эта пустота немного заполняется. Он для тебя — как эта моя боль в спине. Постоянный, живой, настоящий знак того, что было. А я для тебя... я как этот листок. Красивая картинка из прошлого, которая не может ожить.
Даник хотел возразить, найти слова, но они рассыпались в прах. Он просто кивнул, чувствуя, как внутри что-то обрывается с тихим, печальным звуком.
— Отпусти меня, — попросила Кира. — И я отпущу тебя. Наши с тобой воспоминания... пусть они останутся там, в том мире. Они были прекрасны. Но они умерли. Как мы.

Она ушла, и Даник остался один, впервые за всё время позволив себе тихо плакать в этом беззвучном мире.

А позже, в убежище Волтера и Арины — заброшенном гараже, где на стене мерцала огромная карта аномалий, — произошло признание. Алекс, измождённый и серый, нашёл Даника.
— Я не могу, — начал Алекс, и голос его срывался. — Я не могу притворяться, что ты для меня просто друг. Здесь, где всё фальшиво, это чувство — единственное, что настоящее. Даже если оно уродливое. Даже если ты возненавидишь меня. Я люблю тебя, Дань. Не как брата. Не как друга. Совсем не так.

Даник остолбенел. Потом его лицо исказила гримаса — не гнева, а животного, панического отвращения, вбитого годами бравады и пошлых шуток.
— Ты... ты серьёзно? — он засмеялся, и смех был резким, истеричным. — Это твой мозг так на кошмары среагировал? Искать утешения в... в этом? Ты мне противен, Алекс! Понимаешь? Противен!

Алекс будто сжался, стал меньше. Слёзы текли по его лицу молча.
— Я думал... если мы пережили тот дом... — он выдохнул. — Я ошибался. Прости. Я только что потерял тебя окончательно.

И в этот миг погас свет. Не просто в гараже. Весь мир. Исчезли стены, пол, осталась лишь абсолютная, всепоглощающая чёрная пустота и леденящий холод. В этой тьме не было лиц, прошлого, образов. Было только голое существование. И в нём Даник, потеряв все ориентиры, нащупал лишь одно: паническую, всепоглощающую потребность знать, что Алекс где-то рядом.
— Стой! — его голос прозвучал в темноте, хриплый, сдавленный. — Не уходи... Я... я не знаю, кто мы здесь. Но без тебя здесь нет ничего. Вообще ничего.

Они не обнялись, когда свет вернулся. Они просто стояли, плечом к плечу, дыша одним и тем же спёртым воздухом картона и пыли, и этого было достаточно.

Однажды поздно вечером, когда Волтер склонился над картой, соединяя две точки аномалий, заговорила Арина. Она сидела, прижавшись спиной к холодной стене, и говорила в пространство, не глядя на него.
— Он... не просто делал. Он объяснял. Говорил, что во мне слишком много шума. Слишком много жизни. И что он сейчас сделает тишину. И делал. Каждым... прикосновением. Он не отнимал плоть. Он отнимал... меня. Само желание быть. Оставлял только оболочку, которая помнит, как её наполняли тьмой.

Она наконец посмотрела на Волтера.
— Зачем ты это слушаешь? Это ведь не «данные».
Волтер отложил карандаш. Его обычная маска бесстрастного наблюдателя дала трещину.
— Потому что ты до сих пор можешь об этом говорить. Потому что после этого... у тебя ещё остались слова. В этом есть... чудовищная сила. Ты не оболочка. Ты — крепость, которую сравняли с землёй. И даже из руин видно, насколько она была неприступной. А я... — он усмехнулся, — я просто сдался сразу. Без боя. Моя смерть была быстрой и логичной. Я даже не успел по-настоящему испугаться. Мне... почти стыдно перед тобой.
Арина долго молча смотрела на него. Потом сказала, и её голос звучал чуть теплее ледяного сквозняка:
— Ты не сдался. Ты стал картографом этого ада. А карта — это уже оружие. И мне... не так холодно, когда ты рядом.

Для них обоих это прозвучало странным и единственно возможным признанием. Он прислонился к ней. Она улыбнулась. Его губы медленно, но уверенно приближались к Арине. И она смогла поцеловать его в ответ, забыв о том, что с ней сделал Громов.

А потом пришла беда к Кире. Её подавленная боль, больше не сдерживаемая даже призраком отношений с Даником, вырвалась наружу. В парке, во время очередного жалкого пикника, она вдруг замолкла. Её глаза остекленели, зрачки расширились.
— Верёвки... — прошептала она. — На запястьях... туго...

И её тело дёрнулось. Невидимая сила отбросила её к массивному дубу, прижала спиной к шершавой коре. Она завизжала — коротко, по-звериному. На её коже проступили багровые полосы, будто от туго стянутых верёвок. Потом началось самое ужасное. Медленно, с нечеловеческой, вывернутой гравитацией, её тело стало отрываться от земли. Не рывком, а мучительно медленно, сантиметр за сантиметром. И каждый этот сантиметр сопровождался отчётливым, влажным хрустом — не новых костей, а старых, память тела воспроизводила ту самую, смертельную поломку. Её рёбра, ключицы, позвоночник — всё ломалось заново в такт ужасу. Она зависла в полуметре от земли, выгнувшись в неестественной, болезненной дуге. Голова запрокинулась, из открытого рта вырывалось лишь хриплое, прерывистое сипение. Глаза закатились, открыв белки, исчерченные красными нитями лопнувших капилляров.

— КИРА! — закричал Даник, бросаясь вперёд. Он наткнулся на невидимую, упругую стену — стену сконцентрированного ужаса.
— Это не здесь! — крикнул Волтер, его аналитический холод сменился резкой, ясной тревогой. — Это в её памяти! Она застряла в петле!
Арина била кулаками по невидимой преграде, лицо её было искажено немой яростью. Егор что-то бормотал, бессильно сжимая кулаки. Лиза смотрела и молча плакала.

Но ближе всех подошла Настя. Она не стала биться. Она просто подошла к границе того поля, в котором висела Кира, встала на цыпочки, чтобы быть ближе к её лицу, и положила ладони на воздух, как будто касаясь её щёк.
— Вернись, — зашептала Настя, и её шёпот, тихий и чёткий, прорезал всё. — Вернись к нам. Мы здесь. Это не он. Это прошлое. Оно не может тебя удержать. Дыши. Дыши со мной. Вдох... и выдох...

И случилось чудо. Взгляд Киры, застрявший в пустом ужасе, дрогнул. Медленно, мучительно, нашёл Настю. Хватка памяти ослабла. Кира рухнула на землю, как подкошенная, давясь воздухом и судорожными, надрывными рыданиями. Они все бросились к ней, обступили, образовав живое кольцо — Даник и Алекс, Волтер и Арина, Егор и Лиза, Настя в центре, держащая Киру за руку.

И в этот миг абсолютной, хрупкой общности, мир треснул. Парк, небо, деревья — всё поплыло и рассыпалось, как плохая проекция. Они стояли в бесконечном, беззвучном, сером пространстве. И не видели, но ощущали на себе Взгляд. Древний, холодный, лишённый всего, кроме одного — ненасытного, скучающего голода. Это была сама суть места. Собиратель. Пожиратель душ. Их страх, их боль, их редкие вспышки любви и ярости — всё это было пищей. Им стало ясно это в один миг, прямым знанием, вбитым в сознание.

Потом видение исчезло. Они снова сидели в парке, обнимая дрожащую, но живую Киру. Тишина между ними была уже иной. В ней не было недоумения. Было знание. И страшная, тихая ясность. Они были пленниками. И их тюрьма была живой, и она наблюдала. И кормилась ими. Вечность в Саду Бессмертной Тоски только начиналась, и теперь они знали её истинный вкус.