Личное исключение

Спустя — мучительные для Сергея и всей его семьи из-за внепланового переезда Латы к ним в квартиру (со своей-то, малая дурында, съехала!) — трое суток после происходившего, Сереже таки удалось остановить несносную и уговорить ее не подавать заявление об уходе уже окончательно. Немало сил, доводов и аргументов на это было положено, но результат того стоил. Лата даже позволила себе отшутиться, приговаривая, что такая участь — отговаривать от неожиданно приспичевшего желания уволиться — постигла ее, а теперь передалась по наследству в обратном порядке уже к нему.

Все таки женщины — странный народ: говорит, чтобы о Кисляке больше ни слова и ни звука, а сама тащит большой пылесборник в виде плюшевого громадного медведя в собственный рост даже в другую квартиру, а еще тарабанит отдельную сумку с мужской одеждой, и Сергей серьезно сомневается, что Лата вдруг поменяла излюбленную обтягушку на oversize.

После переезда она закрылась в себе, отклоняла любую помощь, шугалась проходимцев на улице, которые даже не торопились ее «ужалить», ругала себя каждый раз, как только видела автобус, который довез бы ее до дома Андрея, который, вскоре мог бы стать и ее домом тоже, игнорировала любую помощь ото всех и не позволяла себе появляться в Ледовом — оттягивала саму себя за шиворот, а в квартире Макеевых, подтирая сопли и слезы, писала новый отчет об игре. На играх появлялась, но очень тщательно избегала открытого и прямого контакта как в общем с командой, так и с ее отдельными членами; уходила раньше всего скопления людей с трибун и появлялась практически в начале матча, с опозданием, надеясь даже не перецепиться взглядом с Кисляком. Но последнее удавалось все хуже и хуже: он-то и дело всячески выбивал из нее хоть один, пусть и совсем мимолетный, взгляд в его сторону, стараясь своим взглядом показать всю свою признательность, сожаление и симпатию, которые не собирались угасать.

На квартире Макеевых, по мере возможности, закрывалась в проходной комнате, в которой обитала — в зале — и прерывала малейший контакт с любым человеком в этой квартире, кроме Пашки — отвечала сугубо по нужде и только на бытовые вопросы, не отвечая на ключевой — «как ты?».

На вопрос редко заходящего до этого Антона, который теперь, за эти последние три дня, чуть ли не поселился у них, «Чё случилось?» изо дня в день парировала «У Андрея спроси». На следующий частый выпад в духе «Может поподробнее расскажешь?» постоянно отвечала «У Андрея спроси — он-то точно, как никто другой, знает все в деталях». И именно Сережа первым уводил его из комнаты, в которой находилась Лата, шепотом приговаривая, чтоб только Антон услышал, фразу, которая занимала все его любопытство — «я тебе потом расскажу».

Сергей же радовался каждому хоть призрачному знаку и детали на выныривания Латы из этого устрашающего состояния. Весь этот пессимизм, который ее окутал с ног до головы, окутал и его и чуть ли не сбил с ног.

В первые дни оптимизма в ее глазах было устрашающе мало, а у Сергея просто уже не оставалось сил держаться. Только Юля держалась в стороне, наблюдала и так откровенно... выжидала. Ждала удачного и удобного момента, чтоб поговорить с Латой, причем так, по-доброму, по-женски.

В душе Лата искренне пищала от удовольствия, когда ощутила, что от нее наконец отдолбались с расспросами о случившемся, но вскоре это посеяло в ее душе немалую тревогу: раз Серёжа перестал устраивать ей стабильные ласковые, но такие настойчивые расспросы о ситуации, которая привела ее к такому состоянию — значит, уже все знает и без ее подмоги, а, стало быть, из первых уст. Из первых уст, а значит, от Андрея... Пожаловался что ли? Да и пусть. Наплевать уже!

Лата понадеялась, что на этом от нее уж точно все отстанут, но не тут-то было.

Спустя несколько недель, когда состояние Латы уж более-менее было похоже на адекватное и ее прежнее состояние до всей этой катавасии с Андреем, — и то, благодаря вечному гулянию с Пашкой и никак иначе, — Юля решила вылезти из погреба и наконец начать лояльно и аккуратно атаковать. Девушка решила осторожно начать с ней диалог на столь щепетильную тему. Подходила она к ней долго и мучительно, выюливая как угодно, что Лата запереживала: точно ли с Юлей все в порядке? Может она беременна и поэтому пытается педантично подойти еще к теме еще и детей?.. А то чё она только про парней-то, а?!

Игра в «а что, если» про парней уже изрядно поднадоела, но Лата терпела до последнего.

Лата оторвала свой взгляд от монитора ноутбука, на котором усердно печатала новую статью на заказ — причем не касаемую «Медведей», ура; деньги не пахнут, — чтобы убедиться, что с Юлей все в порядке, но вдруг Юля, ни секунды не теряя, всполошила Лату своей прямотой:

— А как у вас с Андреем?

Глаза Макеевой расширились с геометрической прогрессией, а брови от всепоглощающего удивления чуть ли не поздоровались с корнями волос.

Лата вообще не стремилась вникать в свои личные перипетии, о чем намекнула Юле своими дальнейшими действиями: она снова перевела свой взгляд на монитор и пару раз щелкнула мышкой, стараясь создать самый занятой и увлеченный чем-то вид. В ней проснулась полная апатия к вопросу, так и к Юле в целом — как минимум Лата пыталась создать видимость этого.

Уж лучше бы заявила, что беременна, ей богу! Так хоть интереснее!

Лата косо да с укором зыркнула на Юлю, выражая этим коротким взглядом всю свою большую злость за то, что бывшая-Антипова-теперешняя-Макеева заставила Лату задуматься об Андрее вновь.

— Да никак, — девушка пожала плечами и устремила взор на монитор ноутбука.

А Юля играла в наступление открыто, вскидывая брови, но прикрываясь тенью осторожности:

— Что, даже никаких продвижений с его стороны?

— Мм, даже без намека, — ответила Лата, но даже не отвела взгляд от монитора — боялась встретиться с такими добрыми глазами Юли, которые понимали все, и вывалить ей всю подноготную своих ощущений и чувств, коих не уменьшилось. — Не рвется, а мне и не сильно хочется, чтобы рвался, — девушка глотнула свежевыжатый яблочный сок и дернула головой, как бы сама оспаривая свои слова. Ей-то, на самом деле, очень хотелось, чтоб он проявил со своей стороны хоть толику инициативы, а не продолжал делать вид, что не чувствует за собой вины и только рад сложившейся ситуации. Вошедший на кухню Сергей тотчас распознал в легком движении головы племянницы правду, которую та старалась прикрыть и подать под соусом лжи и изворотливости — Лата все-таки хочет, чтоб он к ней рвался.

А она, тем временем, посредственным тоном продолжила:

— Как только будет петь серенады под окном, вот тогда и нужно будет переживать, а пока...

«А пока не на что надеяться», — добавил разум.

И как будто по заказу, Лата услышала не вокальные данные своего (своего еще ли?) Андрея под окном. Она решила прислушаться вновь, потому что не была уверена наверняка — а вдруг это все причуды ее воспаленной фантазии? Обостренный слух не дал ровным счетом ничего, как бы она не напрягала его — все равно так не различишь, тем более такое пение, пока не увидишь воочию. Девушка осторожно подошла к окну и чуть отодвинула штору, а там уж ей открылась великолепная картина: Андрей стоял с гитарой, на которой он еле лабал как мог и как умел (но лабал же!), да припевал в центре круга из лепестков роз (откуда? откуда? логика?). Брови Латы вновь взлетели вверх.

Только Кисляк, пребывая в полном адеквате (но после лепестков роз она уже не уверена, что он все еще был в себе), может петь ей песню о том, что с трудом нашел ее здесь, а вокальными данными не обладает.

Несдержанный и невозможный хохот вырвался из ее горла и она захохотала, прикрывая рот кулаком — ему это видеть не обязательно. Лата стремилась показать свою стойкость и сдержанность, но, кажется, в этой ситуации такие вещи невозможны.

Да, ради нее еще такого не делали. По пожарной лестнице, прям к ней в окно, конечно, лезли, и даже нарушали правила дорожного движения, наплевав на штрафы, но вот петь под окнами с лепестками роз вокруг — такого номера еще не было.

Дмитрий, который на момент прилета Карлсона, то есть Вити, который лез к Лате на пожарной лестнице в окно, был дома и наконец отдыхал от своей утомляющей работы, потухал со смеху. По истине угорал с паренька, смеялся, словесно погордился его поступком, но, как только увидел его целующимся с дочерью, грозно и резко открыл дверь ее комнаты и, после недовольных фырков, выпроводил парня. Но потом очень долго смеялся и всегда вспоминал это на семейных ужинах как один из подвигов ухажёров Латы.

Она расчувствовалась. Действительно расчувствовалась и ценила его неординарный и такой удивительный поступок... Но где-то очень глубоко в душе. Улыбка померкла на ее лице мгновенно — ровно также, как и появилась.

Но, видимо, все же что-то после ее смеха проскользнуло на ее лице, раз губы Сергея, как Лата заметила, дрогнули в улыбке. Или Андрей все-таки смешно лабал.

Кто спалил контору и ее нынешнее место жительство Латы почти что не сомневалась — Макеев. Хотя это могла быть и Юля, которая сказала Антону, а тот сказал Андрею... Ну, или сам Антон, который сюда слишком часто захаживал, желая выведать все и вся, будучи слишком прямолинейным и не знающим про обходительность и стеснение аж ничего.

И Лата могла бы простить им такую пустяковую мелочь, но не так просто и быстро.

Если он сюда явился и Лата пару раз поулыбалась, то это значит ровным счетом большое ничего. Ее таким чем-то даже непонятным не возьмешь.

Ничего не поменялось с того момента, как он сюда явился и всем причастным пора бы уже это уяснить.

Красиво, да, и приятно — и всё, самое главное, только глубоко в душе, — но слишком больно, чтобы вот так легко взять и простить. Тем более измену. Тем более Андрея.

(А ты сама, дурында двадцатичетырехлетняя, чем думала, когда стала встречаться с бабником? Поверила в светлую любовь, бабочки и прочую радость, которая может сосуществовать с кем угодно, но только не в одном бокале с Андреем? Наивняк!)

А вот сама она после содеянного может вообще себя уважать?

Слишком больно.

Эту самодеятельность, сделанную левой пяткой — и то, не своей, а соседской, — нужно прекращать без зазрения совести и чувства ущербности.

Лата ждала (или просто понадеялась) более... широкого поступка, что ли. Какого-то другого, абсолютно иного. Такого, который показал бы его истинные намерения, а не «шапито на выезде», хотя это, без лукавства, тоже произвело впечатление, но не совсем то, что нужно — другое, более взрослое, всколыхнуло бы более трепетные струны души.

Может, она слишком много чего хочет, и вообще...

А еще хотелось правды. Вот простой, колючей такой, больной, крушащей всё на своем пути, ломающей все отношения, но правды.

У него толком не было шанса сказать это в день в день, и слов не нашлось — или было просто нечего, как не крутись, а сейчас. Если сейчас он сможет преподнести правду, то, может быть, тогда... Тогда хоть что-то выйдет. Поговорят как взрослые люди, и не будут больше бегать за кем-то или от друг друга.

Девушка задвинула за собой шторку и, ни говоря ни слова восторженным и ухмыляющимся Макеевым, выскочила из квартиры.

Дааа. не это, конечно, себе представлял Сережа, когда услышал от Димы фразу «За Латой и ее ухажерами глаз да глаз. Что угодно вытворить могут». Дима, будь бы он здесь, в здравии, обязательно бы оценил юмор Кисляка. Не взлюбил бы, наверняка, с первого вздоха, но юмор бы оценил.

— Как думаешь, простит или нет? — обрубила тишину Юля своим тихим вопросом.

А Сережа, как ни старайся, не знал всей правды наверняка.

— Не знаю, — он пожал плечами, — У них возможно все.

***

Андрей переключил все свое необъятное внимание на дверь парадного, когда заметил в окне уже только супружескую пару Макеевых без любопытных глаз Латы.

Выходит, Лата либо сиганула нахрен с кухни, чтоб не видеть эти чудеса на виражах, либо ускакала к нему, чтоб надрать задницу и рассказать, где раки зимуют.

Мда. Один вариант лучше другого, ничего не скажешь.

— Ой, Кисляк, перестань, фальшивишь, шо жесть! — воскликнула она, как только появилась из-за дверей парадного. Андрей улыбнулся, увидев ее ворчавшую не сильно то и приодетую — домашние растянутые штаны и легкая свисающая футболка красовались на ее теле. Штаны он окинул взглядом поверхностно, не вглядываясь, а вот насчет футболки задумался: а не его или эта?.. Из сумки, которую он у нее оставлял!

«А забывать-то ты меня не собираешься, м, Латенция? Моя ходячая надежда», парень прикусил губу, пытаясь остановить желающую вырваться наружу яркую улыбку, но это даже не удалось.

Черт. Сколько они уже там не виделись? В районе недели? А по ощущениям, будто пару лет!

Андрей усмехнулся даже тогда, когда она демонстративно пыталась пробить себе ухо от такого шедеврального пения, снося взглядом все, что можно. Когда она подошла ближе, задала вопрос тоном учителя, который любит отчитывать малышей:

— Андрей, что это за цирк?

— Это унижение, моя дорогая, — с улыбкой на лице отпарировал Кисляк и Лата ни на секунду не засомневалась, что он не лжет — ступить на тропу примирения и учудить вот это вот — действительно то еще унижение.

Лата слишком резко даже для самой себя закусила губу.

Стоп! А ведь действительно: это — унижение! Искреннее такое, неприкрытое и честное.

Причем для такого, как Андрей, максимум героизма, которого наверняка до этого был сорвать букет из клумбы, это — достижение и унижение. Лата не сомневалась, что ему самому пришлось бодаться со своим эгоизмом, чтоб явиться сюда.

И он пошел на это ради нее.

Она кивнула твердо:

— С унижением — это правда. Надеюсь ты сам понимаешь, что я тебе сейчас скажу и мне не придется изъясняться вслух.

— О да, благо у нас с тобой телепатическая связь, — усмехнулся Андрей, а после отвёл от нее свой взгляд и приобнял гитару. В свои творческих способностях он сомневался искренне, припоминая, что это лишь второй раз, когда в его руки попала гитара.

Лата усмехнулась, а он взвыл громко и четко:

— Знаю, что дурак, знаю, что дебил, но не согрешиил.

На лице Латы заиграла легкая улыбка, которая исчезла сразу же после того, как он только ее увидел.

— А в чем не согрешил?

— Да в том, чего не делал. У с Яной давно все кончилось и накрылось медным тазиком, хотя я такому повороту событий только за, ты же знаешь. А она. Лат, она пришла сказать, что уезжает.

— Ну а ты ей так поверил, что решил одарить ее поцелуем в засос на прощание? — ответила Лата, стараясь выделить предложение таким искрящимся сарказмом, чтоб там, наблюдатели а шестом этаже в виде четы Макеевых тоже его учуяли.

— Прошу тонко заметить: не я ее, а она меня, ладно? — Андрей выгнул бровь, а затем откинул маску вечного добрящего веселуна, который никогда не теряет свой оптимизм, и показал ей свое истинное состояние — побитые глаза и потерянный вид, который даже не пришлось выдавливать из себя, чтоб выдавить и из нее жалость — он не хотел видеть ее жалость, хотел видеть хоть каплю понимания в ее глазах. Андрей вспомнил недавнюю стычку с Антоном, а также его красноречивое «мудоеб» при встрече, и понял, что жить как-то не сильно хотелось, а терять уважение семьи Латы и подавно. Он едва заметно качнул головой, пытаясь откинуть все те воспоминания. Его голос стал тише, а рука пыталась перехватить кисть Латы, но та одернула свою руку: — Лат, мне очень жаль, что ты это все увидела. Я не хотел, чтобы... Лат, прости.

— Считаешь, лучше было бы, если бы я не увидела? — резко вскинула Лата.

— Лат, да я... я это тебе к тому, что мне неприятно, что ты страдаешь.

Новая реплика Кисляка возмутило Лату до невозможности. Ей стало так неприятно от того осознания, что он увидел, что ей так нехорошо после произошедшего. Унизительно. Унизительно, что кто-то видел ее слабость, которую она пыталась скрыть. Тем более если этот кто-то — Андрей.

Лата ощущала моральное напряжение, исходящее не от Андрея, а в общем: слишком много всякого свалилось и она не была уверена, что сможет это все стерпеть... тем более сейчас, когда он смотрит на нее по-ангельски чистым и виноватым взглядом.

— Ошибаешься, я как раз таки не страдаю... ерундой всякой, в отличии от некоторых, — отчеканила Лата, вслед пустила по парню своевольный взгляд, а затем бросила: — Надеюсь, знаешь как выход со двора найти, м?

Андрей отвел взгляд и поджал губы. Боже, ну он же был в шаге от успеха!

Парень крикнул вдогонку Лате одну лишь фразу, подавляя всю свою неуверенность, которая доминировала ярко и своевольно:

— Лат, но я ж не отстану, слышишь?

Но Лата эту фразу уже не услышала...