Остров сна

Часы вынужденного сна пролетели незаметно. Утро на уступе было серым и сухим, словно на старом заброшенном складе: воздух царапал горло песком, маски пропитались гарью и кристаллической солью. «Орган» внизу сипел, срывался на немые провалы, и в этих провалах слышалось: успеете - или нет.

Анна щёлкнула блистер - сухой звук, как выключатель перед операцией. Вытряхнула белые крупинки, раздавила свою зубами, запила тёплой водой - коротко, без колебаний. Потом обошла круг и положила каждому по дозе в ладонь, проверяя глазами, а не словами. Фрай проследил, как все глотают молча, не пряча по карманам, как обычно прячут на чёрный день. Сегодня мутная голова стоила бы кому-то жизни.

- Работать, - сказал он, и это слово вдруг стало легче, честнее, чем «выживать».

Из походных пончо, нарезанного брезента, из медицинских капельниц, резиновых шлангов и металлических хомутиков они кустарно собрали наклонный коллектор воды на границе «сухого» и «живого» воздуха. Там, где далеко вверху ещё рождался невидимый туман, по натянутым тканям медленно набегала драгоценная сырость; капли нащупывали край материи и уходили в подвешенный котелок тонкими, чёткими звуками - кап-кап-кап. Агнесс неподвижно удерживала кончик сливной трубки на том уровне, где струйка ещё не превращалась в серебристую пыль. Дэн молча крошил древесный уголь под новую фильтрующую кассету - одной рукой, но ловко, словно всегда так и работал. Анна точечно прижигала горелкой металлические сопла, чтобы S-Δ не «сшила» их между собой в единый бесполезный комок. Фрай рассекал тишину короткими, ясными командами - узлы, анкера, страховочные системы проверялись вторым кругом.

Когда в котелке набралось что-то похожее на литр - тысяча честных капель, одна к одной, - Анна осторожно поднялась к самому краю провала. Физиологический раствор холодно блеснул в прозрачном теле большого шприца. Она распыляла жидкость веером, точно попадая в то самое место, которое вчера подарило им первые хрупкие шансы. S-Δ вскипал шипящими морщинами, темнел, отступал на волосок - и тут же пытался восстановить нарушенную структуру.

Ответный удар системы в этот раз пришёл необычно тихо, почти незаметно. Не голоса из прошлого, не соблазнительные картинки, а простая кража человеческих дыхательных пауз: лёгкие вдруг «забывали», как правильно делать вдох после выдоха. Секунда пустоты. Ещё секунда - и мозг уже готовился к панике, как у человека, внезапно оказавшегося под водой.

- Дышим строго по мне, - железно отстукивал Фрай, сбивая коварный замысел системы. - Раз... два... три... Вдох. Раз... два... три... Выдох.

Агнесс вцепилась пальцами в его запястье, сама поймала спасительный ритм и передала дальше - Дэну. Тот перенёс счёт в движения руки: методично раздробил галету на кусочки «на три» и «на вдох-выдох», словно учил собственные пальцы заново вспоминать, что такое воздух. Они удержали контроль над дыханием. Система промахнулась.

Спечённая корка на «сердце» заметно потемнела и пошла новой тонкой сетью разрушительных трещин. Сзади, там, где остался их соляной мост, чёрный камень глухо треснул - однотонно и окончательно, как лопается лёд в мартовском ручье. Обратная дорога превратилась в насмешку «пути назад может не быть». Они решили честно - подумать об этом потом, когда-нибудь, не сейчас.

- Нам нужна концентрированная струя, - сказала Анна, не отрывая профессионального взгляда от темнеющей корки. - Не распылённая вуаль. Прицельно, с максимальным напором.

Она быстро собрала самодельный инжектор из медицинских IV-трубок, пустой гермоупаковки и шприцевого носика - дурацкая конструкция, которая в нормальных условиях вызвала бы смех у любого инженера. Здесь она заслужила только уважение. Фрай накинул короткую страховочную петлю вокруг её пояса, дважды проверил карабин. Анна проверила устойчивость пламени горелки. Взгляды пересеклись - в них не было прощаний, только деловое «потом всё обсудим».

Рабочая позиция для точной струи оказалась отвратительной - у самого акустического «нуля», там, где сухой выдох умирающего ядра резал открытое лицо, как промышленный пескоструй, и серебристые нити S-Δ тянулись живыми, хватающими жгутиками. Анна легла на шершавый камень и протянула самодельный инжектор точно к зрачку главной трещины.

- Раз, - сказал Фрай твёрдо.

- Два, - добавил Дэн, сжимая здоровую руку в кулак.

- Три, - тихо, но решительно закончила Агнесс.

Концентрированная струя ударила в цель. Спечённая корка взвыла, как железо под газовым резаком; «орган» в глубине пропустил ноту и закашлялся - звук стал неожиданно старческим, человеческим, с болезненной хрипотцой. По белому телу ядра побежали тёмные трещины, сошлись и растеклись чернильной сетью.

В этот решающий момент из боковой щели с рёвом выстрелила массивная «бахрома»: не тонкие нити - настоящие серебристые канаты. Одна верёвка вцепилась Анне в голень, вторая обвила бедро и с чудовищной силой потянула вниз, в провал.

- Я держу! - Фрай рванул петлю изо всех сил. Камень под страховочной «восьмёркой» жалобно застонал от нагрузки.

Анну тащило в провал. И тут случилось то, чего не было за весь остров: её лицо перестало быть лицом врача.

Она уже видела такое падение. Только тогда падала не она. Падал её муж - приступ свалил его на кухонный пол посреди обычного утра, и её руки, обученные руки, не успели. Сердце сдалось раньше, чем она добежала через две комнаты. Это она носила в себе все годы, молча: опоздала. К самому близкому - опоздала.

Сейчас выходило наоборот. Сейчас она успевала. И платила за это собой.

Анна успела сделать только два движения - выключила горелку, чтобы не вспыхнул пожар, и швырнула Фраю блистер с остатками антагониста. Спокойно, ровно, как перед сложной операцией, сказала последнее:

- Живых - держи крепко...

Страховочная верёвка не выдержала нечеловеческой нагрузки, проскользнула по острому краю камня и с треском оборвалась. Анна исчезла без крика - сухой ветер выдрал звук из её груди вместе с воздухом. «Орган» на мгновение превратился в пустой колодец - глухой, без малейшего эха. Серебристый блеск схлынул в глубину, как вода в канализационный слив.

Молчание обрушилось на них - настоящее, убийственное. То, от которого ломит переносицу и сжимается горло. Дэн рухнул на колени так резко, что зазвенело железо страховочной обвязки. Фрай всё ещё держал бессмысленно натянутую, оборвавшуюся петлю - как держат ладонь на пульсе того, кто уже ушёл навсегда. Агнесс сжала крест в кулаке до побелевших костяшек пальцев, и впервые за весь путь сказала вслух «Господи». Не просьба, не сделка. Просто слово, которое осталось, когда остальные кончились.

- Анна... - Дэн попытался произнести что-то ещё, но голос сломался пополам.

Он закрыл лицо правой рукой. Плечи затряслись.

Фрай медленно разжал пальцы, выпустил обрывок верёвки. Смотрел в провал, где больше не было человека, которого они все... который был... Слова не находились. Внутри росла чёрная, удушающая пустота - не та тёплая, что звала Агнесс, а холодная, злая.

- Она... она спасла нас, - прошептала Агнесс, и слёзы потекли по её лицу, оставляя дорожки в серой пыли, затекая под края маски. - Она выбрала. За всех нас выбрала.

- Стерва упрямая, - хрипло выдавил Фрай.

И в этих словах была не злость. Что-то другое - то, что между ними едва началось и чему он не успел дать имя.

- Всегда всех спасала. Всегда.

* * *

Они ещё долго сидели в молчании - трое вместо четырёх. Пустое место рядом с ними было громче любых слов.

- Она решила за нас, - наконец сказал Фрай, поднимая голову. Глаза были красные, но сухие. - Теперь наша очередь. За неё тоже.

Он достал последние крупинки антагониста, втолкнул всем в ладони и проглотил свою. Кивнул - адамово яблоко дёрнулось, таблетка исчезла. Руки сделали то, на что сердце пока не было способно: подняли инжектор, подхватили котелок, пересобрали фильтры, подтянули анкера. «Орган» снизу пошёл вниз по тональности, как расстроенное пианино - струны ещё держались, но звук уже не поддерживал прежней формы.

- За Анну, - тихо сказал Дэн, вытирая глаза тыльной стороной ладони.

- За Анну, - повторила Агнесс.

- За всех, кого больше нет, - добавил Фрай. - Они бы хотели, чтобы мы закончили.

Дальше была работа. Просто работа: ещё литр воды, добытый по капле, веер по ослабленным местам, шипение реакции под их собственное тяжёлое дыхание. Ещё литр. Ещё. Трещины множились с каждым ударом, чёрная сеть на белой корке становилась всё гуще.

И вдруг - над каменным сводом провала раздался звук, которого в этом месте системы не было с самого начала: размеренное «тик-тик-тик». Не механический прибор, не человеческое сердце. Чистая вода - без примеси серебристой пыли, без сладковатого привкуса S-Δ. Капала с освобождённого свода прямо на базальт. Настоящая, живая, честная. На виске у Фрая осталась холодная дорожка от первой капли.

- Назад, - сказал он, и голос дрожал от усталости и облегчения. - Сейчас же - назад отсюда!

Соляной мост за их спинами треснул - сухо, как бьющееся на морозе стекло, - и начал осыпаться тяжёлыми пластами в пропасть. Фрай окинул взглядом чёрное каменное ребро и нащупал последний шанс: правее тянулся узкий карниз из шестигранного базальта - едва на полстопы и кончики пальцев, но другого пути не было. Он аккуратно перекинул основную верёвку на ребро, вбил первую закладку - раз, глубоко в трещину, - поставил вторую, дублирующую, - два, - и повёл остатки связки траверсом: короткие перегоны по два-три осторожных движения и обязательная остановка для проверки.

Дэн шёл вторым на укороченной стропе, цепляясь за камень правой рукой; левую культю он туго зафиксировал в самодельной петле-бандаже через плечо - так корпус меньше разворачивало от тяжести рюкзака. Сложную перестёжку карабинов он уже не делал - не те возможности. Агнесс замыкала тройку и работала, как отлаженная швейная машинка: методично снимала использованные закладки, переносила их вперёд по цепочке и заново вбивала в следующие трещины, при этом ни разу не сбившись с ритма. Её ровный, упрямо-человеческий счёт держал общий темп движения лучше любого механического метронома: «раз... два... три... узел».

Камень под ладонями - шершавый, как наждачная бумага, пронизывающий ветер сушил губы до кровавых трещин, но страховочная верёвка под их весом пела единственно правильную ноту - живую, людскую. Они поднимались вверх медленно, но уверенно, слаженно, что казалось слишком хорошо для людей, переживших столько... всего.

Дождь начался не как в тот первый день - не обвалом катастрофы с неба. Сначала несколько капель, редких, пробных, простучали по камню. Потом он полил всерьёз, в полную силу, обмывая остров после долгой жажды. Не тот локальный ливень, что встретил их при крушении на дальнем берегу - теперь влага шла по всему острову разом, смывая накопленную сухость системы. Потянуло той самой сыростью, которой дышат живые люди - не пылью сновидений, не мёдом ложного покоя, а честной водой. Маски стали тяжёлыми, влажными; наступил тот долгожданный момент, когда дышать мешала уже не смертоносная сухость S-Δ, а просто мокрая ткань.

Фрай остановил связку и, не торопясь, спокойно проговорил:

- По моей команде ослабляем верхние резинки. На три медленных вдоха пробуем воздух напрямую. Потом - снимаем маски полностью. - И начал отсчёт торжественно. - Раз... два... три...

Воздух оказался грубым, шероховатым, пах железом, мокрым камнем и чем-то удивительно знакомым, детским - как чугунная батарея в тёплой квартире холодной зимы. Кашель у всех троих сорвался одинаково - не от удушья, от чистого изумления. Маски слетели с лиц влажными, ненужными комками.

И разом вернулось всё, что порошок месил и приглушал столько дней. Запах ударил в голову - мокрая земля, ржавчина, дым от тлеющей щепы, - такой плотный, что повело. Каждый край камня, каждая капля сделались до рези отчётливыми; Агнесс заморгала, не успевая за этой остротой. Будто кто-то снаружи вывернул мир на полную громкость.

Дэн зашипел сквозь зубы. Культю под бандажом прострелило болью - живой, злой, какой во сне не бывает. Во сне боль глухая, будто под ватой. А эта была честная, своя - и он почти ей обрадовался.

И только одна мысль скользнула поперёк облегчения, мелкая, как заноза: слишком гладко. Слишком вовремя. Будто остров не выпустил их, а просто сменил декорации. Фрай отогнал её - не сейчас. Сейчас надо было дышать.

Мир заговорил кружевным шумом настоящего, живого дождя. «Орган», оставшийся внизу воронки, за их спинами ещё пытался удержать тональность, но освобождённая вода методично ломала ему горло на каждой ноте.

Фрай достал радиодневник и, впервые за всё время не стараясь подобрать «правильные», официальные слова, записал так, как слышал и чувствовал внутри:

«Анна. Выбрала за нас всех. Лекарство - людям. Сердце системы - трескается. Дождь идёт по всему острову. Мы живы».

Дэн подставил под дождь пустой котелок — тот наполнился быстро, до краёв. Вода была прозрачной, без серебристой взвеси, и он напился прямо через край — жадно, впервые за долгое время по-настоящему, не каплей под таблетку. Холод обжёг растрескавшиеся губы, прокатился внутрь — и тело отозвалось такой жадностью, что закружилась голова.

Вода показалась сладкой. Слаще всего, что он когда-либо пил. Дэн списал это на то, что чувства возвращаются — после стольких дней притупленности любой вкус должен был бить наотмашь. Так проще было думать.

И только тут до него дошло, что он не помнил, когда пил в последний раз. И когда ел. Между «спустились к сердцу» и «сейчас» лежала ровная, гладкая пустота — будто страницу кто-то аккуратно выдрал, а оставшееся склеил встык. Где-то на дне памяти зашевелилось чужое, Аннино: «когда я давала ему воду в последний раз?» Он моргнул, согнал мысль. Усталость. Конечно, усталость и потеря крови.

Дэн снова наполнил котелок и протянул Агнесс, чтобы та потом передала Фраю, затем поднял обломанную горелку:

- Костёр разводить будем? - спросил он вполголоса.

- Разводить, - твёрдо ответил Фрай. - Пока можешь - разводи. Анна бы хотела, чтобы мы согрелись и не слегли. Сэм бы хотел, чтобы мы держали строй. Кос... хотел бы, чтобы мы забрали что-то на память. Доктор Люис хотел бы, чтобы у нас остался режим.

Он смолк. Странно было называть их вслух, по именам. Долгое время остров будто стачивал имена - Анна делалась просто «медиком», Кос «наёмником», - а теперь они возвращались, тяжёлые и настоящие, и каждое царапало.

- И пилот, - тихо добавил Фрай, не отрывая глаз от темного неба. - Его ведь звали...

Он запнулся. На языке само оказалось имя, которого он никогда не слышал.

- ...Марк.

Он осёкся. Пилота никто и никогда не звал по имени. Они не знали его, возможно забыли в первые же дни, а может им никто не говорил. Откуда взялось «Марк», Фрай не понял. По спине протянуло холодком. Но он откинул эту мысль, возможно видел или слышал ранее?

От Анны осталась та самая горелка, обломанная, что держал сейчас Дэн. И ещё кое-что. Когда антагонист кончился, Фрай не выбросил пустой блистер - сунул во внутренний карман, к сердцу, сам не зная зачем. Накануне, на уступе, она вдруг склонила голову ему на плечо - на минуту, молча, без объяснений. Он тогда не шевельнулся, боясь спугнуть. Теперь та минута была единственной. Других уже не будет.

В соседнем кармане всё ещё оставалась латунная пуговица Сэма. Его нож, который Фрай прицепил для удобства на пояс, придавал уверенности в завтрашнем дне.

Дэн отвернулся в темноту. Его трясло - сперва беззвучно, потом прорвалось всхлипом. Слёз он не вытирал. Не только рука горела теперь куда злее, чем прежде, - просто дошло наконец всё.

Пламя упрямо взяло мокрую щепу - низко, коптящее, но настоящее. У костра они расположились плотнее, чем когда-либо за всё время. Их осталось всего трое - и от этого каждый мгновенно прибавил в человеческом весе. Вокруг стало пусто, но внутри их маленького круга сделалось тесно от живых сердец.

Агнесс осторожно перехватила свободный край плаща и укрыла Дэну дрожащие плечи, другой рукой бережно коснулась его повязки - не медицинским движением, по-человечески. А тот посмотрел на неё - не как на «моральный компас группы», каким её дразнили раньше, а как на женщину, рядом с которой не страшно продолжать дышать. Улыбаться сегодня он не мог - слишком болело. Но сказал искренне:

- Спасибо, что остаёшься здесь. С нами.

- Я никуда не уйду больше, - просто ответила она.

И это «никуда» прозвучало теплее любого торжественного «всегда».

* * *

Они двинулись дальше только когда огонь прожёг в них необходимую смелость жить ещё одни сутки. Шли по мокрому каменному ребру, в освобождающий дождь, за очередную скалу, где базальт стал не чёрным, а влажно-серым. По каменным стенам побежали тонкие ручейки; где-то далеко внизу заговорил океан - глухой, мощный, настоящий. «Орган» за их спинами окончательно захлебнулся и, прежде чем навсегда затихнуть, в последний раз попытался достроить их счёт собственным голосом - жалко, по-детски: «раз... два... три... мы...» - и не смог закончить.

На высоком гребне, перед началом спуска к внешнему склону острова, Фрай неожиданно задержался на шаг. Вытянул руку - не в пустоту, а прямо в честный, чистый дождь - и произнёс вслух, чётко:

- Мы остаёмся сами собой.

Рация в ответ деликатно промолчала. Это молчание было абсолютно правильным. Он аккуратно спрятал радиодневник за пазуху рубашки. Агнесс проверила ладонью нагрудный карман - ампула с образцом S-Δ тихо звенела, словно стеклянная бусина, которую несут сквозь толщу воды к поверхности. Последняя. Гермопакеты Сэма, его соскобы и нити, ушли вместе с ним ещё там, у воронки. Ампулы, что Анна запаяла на спуске, — следом за ней, в провал. От всего, ради чего их сюда привезли, у группы оставалась лишь одна - та самая нить, что Анна достала из руки Дэна.

Дэн попробовал улыбнуться - получилось на половину рта, неловко, как у застенчивого подростка - и сразу смутился этой неожиданной живости.

Они пошли по мокрому камню вниз, туда, где дождь методично промывает берег, и голос океана означает не «систему», а просто мир. Позади остались голоса, которых стало навсегда меньше. Впереди лежало «завтра», которое предстояло добыть собственными руками, шаг за шагом.

И впервые за всё время их путь пах не пылью сновидений и не солёным сиропом чужой воли - обычной мокрой землёй после долгой засухи.

Пах домом.