13
На кухне, как всегда, было душно. Девушки и женщины в заляпанных фартуках летали из угла в угол и в спешке что-то стряпали, протирая периодически взмокшие лбы. Ситуацию усугублял приближающийся завтрак графа и графини, у слуг-то давно уже день начался, а для Шаста прошлый день вообще технично перетек в настоящий. Он и вернулся в поместье лишь с одной целью – успокоить свою заигравшуюся совесть и сказать наконец графине о том, что муж ей не изменял. Это неправда, но какая теперь разница? Они ведь и не вместе на самом деле. Долг выполнен, душа спокойна.
Как бы не так. Конечно. Он запутался совершенно и отчаянно нуждался в том, чтобы кто-то разложил все по полочкам. Сделать это мог разве что граф и, возможно, графиня, но ни к одному из них Шаст идти не хотел. Да и кто расскажет ему о том, что происходит внутри него самого? Выдохнул ли он с облегчением после того, как граф сказал, что между ними с Кэтрин ничего нет? Нет - даже если принимать слова графа как безусловную правду. Шаст даже предположений строить не хотел о причинах, побудивших этих двоих жить в фиктивном браке, но, кажется, не редкостью это было здесь, в Англии. И все же о верности почему-то все беспокоились. Иррациональная ревность тому причина или, может, страх порушить собственную безупречную репутацию. И Кэтрин ведь беспокоилась – или нет?
Черт.
- Капитан Шаст!
Шаст поднял голову, все еще стоя на пороге кухни, и увидел за столом впереди себя двоих гвардейцев: Карелла и Блейми. Они поднялись и козырнули ему в качестве приветствия, а капитан только кивнул в ответ. Застал их за обедом.
- Вы почему здесь вдвоем сразу? – спросил Шаст, нахмурившись. Он осмотрелся в поисках, не жить ему, третьего подопечного, но того за обедом не оказалось. На свое счастье, Перри оказался разумнее кого-то из двух стоящих перед капитаном парней.
- У меня обед по расписанию, а Блейми графиня приказала не появляться около нее до обеда еще вчерашней ночью, - доложил Карелл. – Пока у нее даже завтрака не было.
- С каких пор вы стали подчиняться графине, а не мне? – удивленно спросил парней Шаст. Ему бы разозлиться, да только сил на это совсем не осталось.
- Вас в поместье не оказалось, а графиня была настойчива, - объяснился Блейми. Это его Шаст когда-то назначил охранять графиню лично, но сейчас готов был отказаться от своего решения.
- А сейчас графиня где? – вновь спросил он.
- В своих покоях.
- Почему ты в этом уверен?
Блейми посмотрел на капитана, неумело или, может, нехотя скрывая взгляд, которым обычно удостаивают придурков. А ведь когда-то он смотрел с восхищением, мысленно усмехнулся Шаст. Вот так мастерски и теряют авторитет.
- Слуги все знают, а я с самого утра сижу тут, на кухне, - ответил парень. – Скоро завтрак понесут прямо к графине в покои.
Нет, решение все-таки оказалось правильным. Блейми был действительно хорош, хоть и заставлял периодически в себе сомневаться.
- Хорошо, - протянул Шаст, смахивая со лба появившуюся от духоты испарину. – Но в следующий раз имей в виду, что о подобных внештатных ситуациях нужно в обязательном порядке докладывать мне. Хоть письмом, хоть сарафанным радио, хоть сигналы в небеса посылай, но узнать я в конце концов должен.
- Понял, сэр.
- А если серьезно, я посоветовал бы просто не покидать пост. Ни графиня, ни граф вам не указ, есть только я и те, кто надо мной. Это вам на будущее, там ведь не все командиры будут столь же лояльны, как я. А у меня вот уже стали закрадываться сомнения в том, правильно ли я себя на самом деле веду. Любая поблажка на фронте...
- Может стоить жизни, - довольно докончил за капитана Блейми.
- Да. И перебивать командира тоже не стоит.
- Есть, сэр.
- К слову о графе... Не знаете ли вы, где сейчас находится он?
А вот так едва восстановленный авторитет теряют вновь. Теперь уже не только Блейми, но и Карелл смотрел на него едва ли не разочарованно. Шаст знал, что гвардейцы заметили его покрасневшие от недосыпа глаза, контрастирующие с проявившимися под ними синяками, и вчерашний парадный мундир, но никак не прокомментировали это, конечно.
- Он тоже в покоях графини, - подсказал наконец Блейми.
Шаст изо всех сил старался не выглядеть удивленным, иначе неизбежно было бы пробито очередное дно. Он только надеялся, что граф не был в покоях в тот момент, когда он заходил к графине доложить о результатах глупой слежки. Настолько надеялся, что едва не спросил это у Блейми вновь, но, к счастью, сдержался. Тихо вздохнув, он просто молча прошел в кухню и занял уже привычное место за столом, теперь уже рядом с пустующим местом Карелла, и молча смотрел, как служанки ставят перед ним ту же порцию горячего горохового супа и тарелку со ржаными булочками, что ели и его гвардейцы. Только когда Шаст проглотил пару ложек супа, обжигающего язык, и перестал думать желудком, он обратил внимание на то, что парни до сих пор стояли у порога.
- Да садитесь уже, - кинул он им, и парни с облегчением заняли свои прежние места. От их тарелок уже давно не шел пар, но остывший суп волновал их меньше всего.
Какое-то время они молча ели под звон сковород, шуршание торопливых шагов, шипение вскипающей воды и бесконечный лязг ножей. На кухне, можно сказать, тишина, а капитану лишь стало неуютно в компании одних только собственных мыслей, поедающих его без остатка. Не думал он, что болтливость Блейми станет для него спасательным кругом.
- Могу я спросить, где Вы получили этот шрам на лбу? – неожиданно и невпопад спросил тот. Карелл, откусивший в этот момент большой кусок булочки, тоже казался заинтересованным.
- Ты этот имеешь в виду? – указав на широкий шрам, выглядывающий из-под волос, уточнил Шаст.
- А у Вас еще какие-то есть?
- Конечно, - пожал Шаст плечами. – На голове, в частности, их штук пять мелких еще. Это одна из причин, почему мои волосы такие длинные – чтобы шрамы не было видно.
Глаза Блейми слегка расширились в удивлении.
- Откуда их столько?
- Это дело пары секунд, - усмехнулся Шаст. Ему было приятно погрузить даже не в самые приятные воспоминания сейчас, лишь бы не думать о настоящем, а потому он отложил ложку и стал увлеченно рассказывать. - Моя служба началась на судне, которое охотилось на пиратов в Атлантическом океане. Оно было достаточно большим, да и экипаж немаленький, а потому провизии мы с собой всегда собирали много. И вот, во время одного из преследований в нас прилетел снаряд, пробил корпус корабля и попал в ахтерлюк. Я зашел тогда за бочкой с водой для экипажа и попал прямо под фейерверк из целого склада разлетевшихся бутылок вина. Лицо от осколков прикрыть успел и то хорошо, а вот по поводу утраченного вина мы долго еще грустили.
Шаст, рассказывая, смотрел на тыльную сторону своих ладоней, которые все еще были покрыты едва заметными тонкими шрамами. Тоже оттуда.
- А вот шрам, про который ты спросил, - вновь заговорил он, бросив взгляд на Блейми, - это совсем другая история. Пуля едва не пробила мне голову, когда мы поднялись на борт уже другого захваченного судна. Остатки пиратской команды попрятались в трюме, а потом, может, от безысходности неожиданно кинулись в нападение. Мне тогда эту рану зашили неправильно, сотрясения не заметили, а после госпиталя и вовсе отправили на другое судно. Там служба была поспокойнее.
- Чем оно занималось? – поинтересовался Карелл.
- Корабли с рабами искали. Единственный спокойный год со времен училища. Относительно спокойный, конечно, но меня тогда все устраивало.
- У Вас поинтереснее служба, чем у нас, - с завистью констатировал Блейми, и Карелл сразу кинул в подтверждение.
Глупые. Парни еще ведь не понимали, что такое настоящая служба, и Шаст желал бы им никогда не узнать, да только вряд ли их постигнет такая удача. В училище, еще будучи совсем юным, он тоже мечтал о фронте, военных победах, регалиях. А все, что осталось от его прежних мечт – это высокое звание, не принесшее удовлетворения, кучка орденов, потерянные в боях сослуживцы и бесконечная любовь к морю, которого он, скорее всего, еще долго не увидит.
- Вы еще не понимаете, насколько вам на самом деле повезло, - сказал он, неодобрительно покачав головой. – Все, о чем я рассказал, без сомнений, было хорошей школой жизни, да только сразу после выпуска оказаться посреди настоящей битвы... это непередаваемая безысходность. Не все понимают, на что подписываются, связывая свою жизнь с армией.
- Но все, что мы делаем тут, так это ходим вокруг чужого поместья и караулим запертые ворота, - не выдержал Блейми. – С перерывами на обед. Это не везение.
- Не стану убеждать вас в обратном, - беззлобно сказал Шаст. Он знал, что дело это бесполезное и неблагодарное. – Но конкретно в этом случае больше всего я надеюсь на то, что служба наша не станет сложнее.
- Но почему?
- А вы готовы бороться со своим же народом?
- Нет, но...
- Здесь нет никаких «но». Во Франции еще совсем недавно это вылилось в целую революцию, и военные вынуждены были подавлять каждое из восстаний. Жесткого, бесчеловечно. На Балтике в прошлом году мы объединились с французским флотом, и я общался с ними лично. Не передать словами, сколько боли и сожаления было в глазах французских офицеров, когда они рассказывали о случившемся. Да они чаще всего вообще отмалчиваться предпочитали, а потому я ни за что не пожелал бы и нам пройти через подобный ужас.
Парни не смотрели на капитана, пока тот говорил, однако он чувствовал, что его невольно наполнившийся эмоциями голос заставил слушать не отрываясь не только гвардейцев, но еще и нескольких любопытных служанок. Повисло гнетущее молчание, и даже вспыльчивый Блейми не говорил в ответ ни слова.
- И что же нам делать, если рабочие и вправду будут угрожать графу? – робко нарушил молчание Карелл, смотря на капитана из-под полуопущенных ресниц. Шаст почувствовал, что ему удалось-таки посеять в головах парней осознание того, что на войне не было никакой мечтательной романтики, и не мог не испытать от этого удовлетворения. Лучше так, чем если эту романтику вдребезги разрушит в будущем смерть кого-то из близких сослуживцев, как это произошло с ним самим.
- Как ваш капитан скажу, что необходимо любой ценой защищать жизнь и здоровье графа, если это произойдет, - твердо ответил Шаст. А как человек... ему было тошно выбирать между долгом службы и любовью к собственному народу и родине. Как получилось, что он вообще должен был делать такой выбор? А когда к этому прибавилась еще и невыносимая привязанность к самому графу, Шаст не смог позволить себе закончить мысль вслух.
- Других инструкций не будет? – уточнил Карелл.
- Нет, не будет. О чем бы мы сейчас ни размышляли, долг остается долгом, и мы ни за что не должны пренебрегать им.
Вновь повисло молчание, но на этот раз оно не на шутку пугало Шаста. Он вдруг забеспокоился о том, каких размахов может достигнуть неосторожно посеянная им мысль в молодых умах.
- Вы ведь поняли? – едва ли не угрожающе спросил он своих гвардейцев, а когда получил в ответ лишь слабый кивок головой, потребовал подтвердить это вслух.
- Есть, сэр, - синхронно отозвались и Карелл, и Блейми. – Любой ценой защищать жизнь и здоровье графа.
Шаст выдохнул.
- Хорошо.
Он немного расслабился и отвернулся от них. Тарелки уже давно были пусты, но служанки не спешили убирать их. То ли тоже заслушались, то ли испугались. Он признавал, что со стороны мог казаться довольно угрожающим, если речь заходила о чем-то действительно важном. Это общение с подчиненными, это служба. Это жизни других людей, в конце концов, и в этом вопросе он ни за что не простит себе слабости.
- Время обеда прошло, парни, - наконец сказал Шаст и сам поднялся из-за стола. Оба гвардейца поднялись вслед за ним. – Пора возвращаться к службе, и чтобы впредь не покидали пост без предупреждения.
- Поняли, - отозвались парни, поправили форму и, откозыряв ему на прощание, исчезли за дверями кухни.
А Шаст отправился дальше блуждать по собственным мыслям. Он сам не помнил, как добрался до собственной спальни, запер дверь, задвинул шторы и повалился на застеленную кровать. Прямо так, не снимая ни обуви, ни парадного мундира. Темнота поглощала его, пока в голове вертелась одна навязчивая мысль.
Он бросил графа на балу.
Только сейчас до него дошло, что это было самым, самым крупным и вопиющим нарушением протокола. Его основная функция сейчас, пока все спокойно, — это постоянное сопровождение графа где бы то ни было, а он... Придурок. И он, и граф. Как тот мог столь легко выбить Шаста из колеи и заставить забыть даже о собственных обязанностях? И как он сам мог так нелепо сбежать? Все этот чертов поцелуй. Ужасающая мысль о том, что поцелуй ему по-настоящему понравился, разрывала Шаста изнутри, вызывая противную тошноту. Он ведь первый сделал этот шаг, а граф ответил – у Шаста в тот момент фейерверки в глазах взорвались и искры посыпались. Не от боли, а от всепоглощающего, немыслимого, неизъяснимого, пронзительного удовольствия. Он и представить не мог, что способен испытывать разом столь необъятное количество самых разных эмоций. А теперь еще и эта мысль о том, что в любой момент он может графа потерять...
Его и правда едва не вырвало проклятым гороховым супом прямо на пол. Он ведь однажды пережил это уже, и в жизни не хотел бы пережить вновь. Погружение в прошлое заставило всплыть столько травмирующих воспоминаний, что Шаст невольно задался вопросом о том, как вообще еще способен был улыбаться. Сильнее всего сейчас хотелось уйти в море, где на десятки и сотни миль одна вода. Именно там ведь неизменно забывалось вообще все, что мучало прежде на суше. Но одного человека он забыть никогда не мог. Симон Лефевр.
Погружаться в это воспоминание было болезненнее всего, но остановить себя Шаст уже не мог. Впервые они увидели друг друга, когда английский и французский флот образовали коалицию и встретились на подходе к Финскому заливу. Симон служил простым офицером на французской «Флоре», самой большой гордости их флота, среди еще почти трех сотен таких же офицеров. Но Шаст, будучи уже коммандером, заметил именно его и был удивлен, когда Симон тоже обратил на него внимание. У него были мелкие черные кудри, непослушно спадающие на лоб, теплые карие глаза, острые скулы и даже редкие веснушки на носу и щеках, которые Шасту особенно нравились. Он всегда широко улыбался и рассказывал забавные истории, да так хорошо, что послушать его по традиции собиралось с пару десятков людей в их общем на два государства военном лагере на берегу залива. Симон говорил по-английски, чтобы было понятно всем, и это у него тоже хорошо получалось, однако его забавный французский акцент... То, как он выделял все гласные и часто путал ударения в словах, по привычке ставя их на последний слог, заставляло губы Шаста расплываться в ленивой улыбке до сих пор. Его голос был низким и пробирающим до мурашек. Его рука, часто сжимавшая плечо Шаста, когда тот смеялся и терял от этого равновесие, была тонкой, но сильной. Но в тот вечер все было не так. Он, может, предчувствовал свою смерть: улыбки на губах уже не было и глаза погасли. Они виделись в последний раз за день до – о предстоящей битве уже объявили, и настрой был поганый у всех. Веселых историй в тот вечер никто не рассказывал, а песни пели лишь грустные, тяжелым камнем опадающие на сердце и вызывающие сухость во рту. Они с Симоном сидели в стороне от костра и крепко держались за руки. Битв давно уже не было, и последние пару месяцев они просто висели то в море, то на суше, упорно чего-то выжидая. Забылось даже, где они находились на самом деле и кем были прежде всего – лишь солдатами на службе собственных государств. Шаст смотрел на тонкие губы Симона неотрывно, но ни один из них не понимал, что это было. Все мысли стали о завтрашнем.
Но для кого-то завтра была лишь темнота. Сначала ночь, освещаемая лишь пожираемой беспощадным пламенем «Флорой», потом списки погибших и горящие от слез глаза, которые невозможно было больше открыть. Шаст воевал еще долго, да только с каждым днем становилось все более тошно. Все они шли в расход, как чертово пушечное мясо, и в конце концов не осталось никого, с кем хотелось бы сблизиться. Не потому, что людей достойных не было, а потому что больно это невероятно – потерять их всех в один момент и потом собирать себя по кусочкам, ведь завтра снова в бой. Погиб и его капитан, а после, в один из бесконечно пьяных вечеров после очередной битвы вице-адмирал Чарльз Нейпир отдал командование судном Шасту. Достойных было много, но подвернулся именно он. Не за заслуги какие-то выдающиеся или смелость в бою, а просто так, потому что добр был к пьяному до потери сознания командующему. Шаст был рад одному: что Симон не дожил до этого позорного момента. И если раньше, смотря на то, как догорают обломки «Флоры», Шаст всей душой желал оказаться на месте Симона, лишь бы тот только жив остался, то теперь он, пожалуй, был рад именно такому стечению обстоятельств. Он был рад, что вдребезги разбились лишь его розовые очки, а прекрасный мир Симона так и остался прекрасным навсегда.
Умереть так легко, а потерять близкого так невозможно больно... Не мог он потерять теперь и графа.