10
Арсений легко отыскал капитана Шаста в толпе. Он был облачен в темно-синюю военную форму по фигуре и выделялся среди остальных своим чрезвычайно высоким ростом. Возвышаясь над сотнями голов с вычурными прическами и ослепляющими драгоценными камнями на них, он осматривал зал, казалось, в поисках кого-то. Когда граф с полным бокалом шампанского в руках приблизился к нему, капитан перестал обыскивать зал. Взгляд его теплых зеленых глаз остановился на Арсении. Оба улыбнулись.
- Могу поздравить Вас с первым танцем? - с напускной радостью спросил Арсений. По правде сказать, он не рад был тому, что Шаст уделил внимание кому-то, кроме него самого, но рад одновременно, что тот не забивался больше в темный безлюдный угол. Глупо все это и странно. И последний бокал был лишним.
- Да, - согласился без особого энтузиазма капитан. - Мисс Эстель Август, пожалуй, прекрасное начало этого вечера.
Арсений, улыбаясь по привычке, почти незаметно кивнул в ответ. Он умело врал, а потому даже смог отметить, что девушка сегодня выглядит особенно очаровательно. Ничего исключительного не происходило ведь, так откуда эта грусть, просачивающаяся сквозь его отточено бесцветный голос? Они просто ведут беседу о девушке, которая не вызывала у него никакого интереса до этого вечера. До того, как она не стала «прекрасным началом вечера» для мужчины, к которому Арсений - он уже не мог этого отрицать - испытывал истинное влечение.
- Так вы знакомы? - удивился капитан.
Повисло недолгое молчание, когда Арсений сделал большой глоток шампанского в попытке выиграть время. Чисто машинально, потому что бокал уже был в руке.
- Мисс Август посещает балы с начала сезона, - теперь его голос действительно был бесцветен. - Кажется, она даже стала фавориткой королевы и, бесспорно, объектом обожания для многих знатных мужчин.
- В ней и самой течет королевская кровь.
- И это не может не вызывать еще большего внимания со стороны противоположного пола.
- Разумеется.
Арсений сделал очередно глоток. К черту.
- А вы сами? Не желаете посоперничать с ними за руку и сердце молодой герцогини?
Капитан, взгляд которого все это время рассеяно блуждал по залу, вдруг посмотрел на Арсения в удивлении и также резко отвернулся вновь. Граф замер в тревожном ожидании, когда капитан, помедлив, ответил:
- Я не намерен жениться в ближайшее время.
Внутри все будто опустилось от облегчения. Арсений и не думал, что ответ был для него так важен. Вот он, момент, когда нужно либо действовать самому, либо заткнуться, вероятно, навсегда, и засунуть свою влюбленность в чертов задний проход. Он глубоко вдохнул воздух, кислород в котором здесь заменяла адская смесь из французской парфюмерии, и наконец спросил:
- Вам нравится живопись?
Голова уже немного кружилась от алкоголя. Наверняка ведь от алкоголя.
- Я немного смыслю в ней, - признался капитан. Он, кажется, повеселел из-за переведенной темы, но до сих пор пребывал где-то в непроходимых дебрях собственных мыслей.
- Один мой знакомый, служащий при дворе королевы художником, рассказывал как-то, что в этом крыле дворца есть потрясающая коллекция картин. Думаю, нам простят, если мы ненадолго удалимся из бального зала, чтобы увидеть их.
Момент, ради которого Арсений пригласил капитана на бал. Все затевалось лишь ради него, и вышло бы забавно, если в итоге капитан нашел тут свою вторую половинку, а Арсений пошел бы к черту вместе со своей многообожаемой живописью. Судьба, бывало, поступала с ним и более жестоко.
- Звучит многообещающе, - к его облегчению ответил капитан, несколько нервно улыбнувшись. Но глаза, засиявшие ярко, с потрохами выдали проснувшийся в нем интерес, и Арсений не сдержал счастливой улыбки, коснувшейся наконец и его глаз тоже.
Они проходили залы и коридоры дворца, погруженные в темноту. В это время те были совершенно безлюдны. Арсений ходил по ним прежде не раз и знал точно, куда нужно повернуть и где подняться или спуститься, чтобы набрести на тот самый коридор, служивший королевским особам галереей. Капитан послушно следовал за ним, доверившись полностью, но всю дорогу держался немного позади. Что-то случилось во время последнего танца, что вызвало в нем тревожность. Прежде он не был таким задумчивым и, хотя часто вел себя слишком формально, легче шел на контакт. А еще Арсений буквально чувствовал, как его рассматривают. Он знал, что хорошо выглядел сегодня, но под внимательным взглядом капитана стал критичен. Выпрямил спину, насколько мог, снова поправил ворот скользкой атласной рубашки и челку, проведя по ней, словно расческой, пальцами. На них белой пылью осела пудра для укладки.
Галерея, до которой они вскоре добрались, тянулась широким коридором без окон, дальний конец которого скрывался в темноте. Сами полотна в изысканных рамах были освещены тусклым светом из бра, но, несмотря на это, разглядеть их можно было достаточно хорошо. Капитан словно проснулся ото сна и начал бегло разглядывать живописные пейзажи.
- Здесь собраны картины европейских художников начиная с пятнадцатого века и до современности, - сообщил Арсений. - По традиции, их выбирали лично члены королевской семьи в своих заграничных поездках.
- Они очень красивые, - признался капитан.
- Мне тоже нравятся.
Пейзажей тут было много, и, пройдя их в приятном, но не менее неловком от этого молчании, они в конечном счете наткнулись на один из любимых холстов Арсения. На ней был изображен мужчина, стоящий на горном пике спиной к зрителю, а прямо за ним простиралась бескрайняя череда холмов и каменных скал, почти полностью скрытых в голубом тумане. Казалось, что человек взобрался даже выше недосягаемого неба, но и это не принесло ему счастья. Он ведь стоял там совсем один.
- Это полотно немецкого художника Каспара Фридриха, - подсказал Арсений Шасту, который остановился, чтобы рассмотреть картину.
- От нее веет таким...
- Одиночеством?
- Да.
Арсений кивнул, подтверждая догадку капитана:
- В свое время художник был очень одинок. У него было мало друзей и почитателей, а потому все свои переживания он выражал через картины. Принято считать, что в них царит настроение тоски и сожаления о безвозвратно ушедшем времени, - Арсений приблизился к Шасту и встал за его плечом, тяжело сглотнув. - Но мне кажется, что человек на этой картине больше стремиться к свободе духа. Он независим от мнения окружающих, за что и платит большую цену - лишается их понимания.
Какое-то время они в молчании разглядывали картину, пока Шаст не признался:
- Кажется, я понимаю этого человека.
В его голосе прозвучала такая горечь, что Арсению мгновенно захотелось сжать капитана в крепких объятиях, чтобы тому не приходилось справляться с этим в одиночку, как когда-то справлялся автор картины. Ведь он тоже понимал. Но вместо этого только сказал:
- Хотел бы я тоже иметь смелость противостоять устоям этого общества.
- А мне казалось, Вы ищете его одобрения.
Арсений с удивлением посмотрел на капитана, и их взгляды пересеклись. Он тонул в его глазах - таких больших, теплых, смелых; повидавших столько смертей, но сохранивших беспредельную доброту несмотря ни на что. Дыхание перехватило оттого, что и капитан смотрел на него неотрывно. Непонимающе моргнув пару раз, Арсений отвернулся. Он уже ненавидел себя за это, но отчего-то не мог поступить иначе. А еще он намеренно оставил последнюю реплику капитана без ответа - потому что ответа не было. Подойдя к следующей картине, Арсений с удовольствием погрузился в приятные воспоминания о ней.
- А это Офелия, картина моего старого приятеля Джона Миллеса, - сообщил он. - Написана всего пару лет назад и сразу куплена в коллекцию принцессой Алисой.
Совсем юная девушка на холсте, одетая в расшитое тяжелым бисером платье, наполовину погруженная в воду, пела. Ее окружали цветы, собранные прежде ее же собственными руками в порыве безумия, и зеленый ил в застоялой воде лесного озера. Волнистые рыжие волосы расплывались, от воды становясь совсем темными, а голубые глаза без единого признака жизни внимательно рассматривали пустоту.
- Я читал Гамлета, - в задумчивости произнес Шаст. - Это ведь последние минуты ее жизни?
Арсений кивнул:
- Джон - большой поклонник трагедий Шекспира, и старался точно следовать тексту. А позировала для него Элизабет Сиддал, одна из мои любимых поэтесс. Правда невероятно красивая? С ней я тоже знаком и помню, как она на целую неделю слегла с лихорадкой после проведенного в холодной воде времени, - Арсений усмехнулся. - Джону истинно повезло, что картина в итоге вышла удачной.
- А Вы знакомы со многими деятелями искусства, - заметил Шаст, - и многое понимаете в живописи.
- Много лет я только этим и живу, - пожал плечами Арсений. Искусство и правда увлекало его более всего остального еще со времен университета. - Однако то, что я общаюсь со многими деятелями искусства, сослужило мне плохую службу. Их ведь воспринимают не более, чем обслугу. Все равно что водиться с кухарками.
Капитан понимающе кивнул, нахмурившись. Редкий человек был на стороне Арсения в этом вопросе.
- Мне всегда было странно такое к ним отношение, - признал он. - Многие из них богаче некоторых джентри и лордов, несмотря на то что в их жилах не течет благородной крови, и даже тех не воспринимают всерьез. Но ведь дело не в крови и не в богатстве, так? Армия, например, позволяет заслужить уважение самой королевы и получить высокий титул.
- Возможно, дело в том, что высшее общество не готово принимать в свои ряды так просто, - продолжил размышление граф. - Для многих собственная родословная – это единственное ценное, что осталось в жизни.
- А принижать достоинство собственной армии - величайшая глупость, - усмехнулся капитан.
Арсений молча улыбнулся в ответ. Они проследовали дальше по коридору, пока не наткнулись на очередную приглянувшуюся капитану картину.
- А кто написал вот эту? - с интересом спросил он у графа.
Арсений подошел поближе, чтобы рассмотреть изображение. Сама картина выглядела чрезвычайно просто: скромно одетая молодая служанка, держащая обеими руками поднос со стаканом воды и шоколадом, предстала перед ними во весь рост и занимала полотно целиком, от верхнего края до нижнего. Казалось, она едва в него умещалась, а вычурная рама из золота, перетягивая на себя все внимание, не шла ни в какое сравнение с простотой самой картины. Несмотря на потрясающую реалистичность портрета, самым важным в нем все же была история.
- Это Шоколадница швейцарского художника Лиотара, - заговорил Арсений. - На ней изображена дочь обедневшего рыцаря, служившая горничной при дворе Марии-Терезии. Ее старший сын, принц, невзирая на положение девушки, женился на ней, а в качестве свадебного подарка заказал Лиотару портрет невесты в той самой одежде, в которой впервые ее увидел.
- Запретная любовь, значит, - едва слышно прошептал капитан. Он продолжал вглядываться в мелкие детали на большом полотне, стоя к нему почти вплотную. Но Арсений это расслышал, хотя, кажется, слова ему не предназначались. Он перестал думать об искусстве, да и как после этого мог? Все его внимание теперь сосредоточилось на одном единственном человеке, стоящем прямо перед ним. Они ведь, по правде сказать, не картины пришли рассматривать в этот темный, безлюдный коридор Кенсингтонского дворца.
- Именно такая любовь кажется самой искренней, - несмело сказал Арсений. В животе сжимался плотный комок тревоги. - Ей ведь не страшно осуждение.
- И люди вместе не ради забавы, - продолжил Шаст. Голос его тоже слегка дрожал.
- Быть вместе их толкает лишь сильное, неподвластное обоим чувство.
Арсений долго вслушивался в свои желания, а теперь настало время действовать. Он подошел совсем близко к капитану, так, что тот мог почувствовать его горячее дыхание на своей шее. Коснулся ладонью крепкого плеча. Шаст буквально застыл, но не сделал ничего, чтобы остановить Арсения. Было слышно, как он тяжело сглотнул, а потом резко развернулся. Серо-зеленые глаза бегали по лицу Арсения, пробуждая приятное ощущение внизу живота. Он готов был сделать шаг. Готов...
Губы капитана коснулись его губ первыми. Поцелуй был мягким и нежным, заставляющим даже ноги неметь и подгибаться. Арсений без раздумий ответил на него. Его руки крепко сжимали плечи капитана, а затем водили по волосам - он и сам не понимал, что делал: то ли искал опору, то ли хотел раствориться в партнере. Сильная рука Шаста прижимала его ближе к себе, не давая высвободиться. Да Арсений и не хотел, чувствуя себя в это мгновение самым счастливым человеком на свете, пока капитан сам не разомкнул объятия и не отстранился, шумно вдохнув. Воздуха в легких и правда сильно не хватало.
Они все еще находились слишком близко друг к другу, и Арсений мог с легкостью рассмотреть лицо Шаста даже в тусклом освещении коридора. Его щеки раскраснелись, губы припухли, теплые каштановые волосы торчали во все стороны, а глаза... В них тоже был страх. Он смотрел прямо на Арсения, но будто ничего не видел и не осознавал. Дыхание до сих пор не восстановилось, опаляя кожу графа с каждым новым выдохом.
- Все в порядке? - спросил его Арсений. В нем тоже проснулось волнение.
- Да... не... не знаю, - язык Шаста стал заплетаться, а глаза бездумно забегали по темному коридору. Он даже спиной к стене прижался, чтобы ощутить опору. Руки сильно вспотели. - Зачем я сделал это?
Ответа он не ожидал. Просто мыслей было так много, что все они уже в голове не умещались и выплескивались наружу.
- Вы никогда не целовались с мужчиной прежде? - нежно задал встречный вопрос Арсений. Он держался на расстоянии, чтобы не спугнуть Шаста.
- Нет. Я не верил даже, что это возможно. Думал, все это выдумки, глупости, а сам я схожу с ума, потому что все они прочно поселились в моей голове.
Арсений несмело усмехнулся.
- В этом нет ничего страшного. Просто природа.
- Не думал, что Вы тоже чувствуете это.
- Я не знал, как сделать первый шаг. Боялся ошибиться, поторопиться, спугнуть...
Блуждающий взгляд Шаста вдруг наткнулся на очередную картину. Он уже видел ее прежде и чудом помнил, какой смысл вкладывал автор. По центру полотна девушка в пышном платье невинного нежно-розового оттенка раскачивалась на качели. Позади нее в тени вековых деревьев сидел, раскачивая качель, ее муж, а на переднем плане можно было в подробностях рассмотреть и любовника. Он был надежно скрыт от глаз мужа за кустами колючих роз и без стеснения использовал выгоду своего положения. Много чего интересного ведь скрывалось под ее юбками того самого невинного нежно-розового оттенка.
И Шаст вдруг почувствовал себя тем самым любовником, сподвигнувшим даму предать своего супруга ради удовлетворения собственных эгоистичных желаний. Ему стало не по себе. Он вспомнил, как еще недавно давал обещание Кэтрин удостовериться в том, что граф не изменяет ей, а теперь сам целовал его. Сам позорил честь бедной девушки.
- А Кэтрин? - спросил он у графа напрямую. Тот сразу понял, к чему ведет Шаст, а потому заканчивать предложение не пришлось.
- Ничего между нами нет - выдохнул граф, мотнув головой.
Но она ведь боялась измены... Почему? Шасту уже было все равно. Действительно, столько противоречий охватило его разум, что он уже не был способен их переваривать. Когда он оторвался от стены, его тут же качнуло в сторону, но он быстро выровнялся. Обвел внимательным взглядом графа, боясь, однако, смотреть ему прямо в глаза, и отвернулся.
- Мне нужно на свежий воздух, - сообщил он, а заметив, что граф намерен следовать за ним, поспешил добавить. - В одиночку.
Он уже не мог видеть эмоций, отразившихся на лице графа, но почти ощущал их физически. Тревога, оцепенение, отверженность. Когда он шел по коридору в сторону выхода, то ощущал еще и внимательный взгляд, направленный ему вслед, и огромное – такое, черт бы его побрал, огромное сожаление, разрывающее его грудь изнутри.