Девятнадцать
Сиэтл.
22 июня 2011 года. 10.00
В женщине, которая открыла дверь Кайлу и Дэну, с трудом можно было узнать Марту Лейк семьдесят пятого года или хотя бы восемьдесят первого.
В дверном проеме, который словно страдал себорейным дерматитом, стояла как будто высохшая от голода женщина в бесформенном кардигане и тренировочных штанах. Морщинистая шея переходила в лицо, на котором были написаны такое разочарование, печаль и безнадежность, что, казалось, эта пятидесятивосьмилетняя старуха уже перенесла на десять лет больше горя, чем могла выдержать. Сложена она была довольно крепко, но теперь кожа на костях висела складками. Изможденная и опустившаяся, Марта, похоже, не улыбалась с 1977 года, когда порхала с одной богатой вечеринки на другую. Пухлые чувственные губы исчезли в морщинах вокруг рта. Гордая, таинственная улыбка, столь часто мелькавшая в новостных роликах 1975 года, превратилась в поджатую мину. Волосы, затянутые в хвост, поседели.
Но вот глаза остались прежними: умными, красивыми и бдительными. Кайл часто смотрел в них, пока искал фотографии в сети, и вдруг занервничал, как будто почувствовал влияние силы, которую до того недооценивал, или как будто неожиданно столкнулся с девушкой, за которой давно следил.
Она заметила его реакцию, и ей, кажется, понравилось. Улыбнулась, даже не пошевелив губами. Из-за ее спины пахло дешевыми сигаретами и неприбранным домом.
– Оказывается, я еще способна вскружить голову, – смеялась она хрипло, как каркала. Зубы у нее были коричневые. – Входите, ребятки, – через их головы она посмотрела на улицу, а потом отступила в сторону, шаркая ногами в грязных тапках.
В съемном доме, выстроенном в народном викторианском стиле – с фронтонами, изношенными балками и облезлым задним крыльцом, – отсутствовали некоторые цвета. Там, куда просачивался слабый свет, ничего не поблескивало, деревянный пол и балясины утратили теплый красноватый оттенок. Все, что было белым, пожелтело или посерело. Краска с обшарпанных дверей и плинтусов облезала клочками. До уровня глаз стены покрывали ветхие бумажные обои тошнотворно зеленого цвета, а выше, до самого потрескавшегося потолка с облезлой лепниной, шла крашеная штукатурка.
Дом был пустым – но казался не свободным, а скорее заброшенным. От тишины и неподвижности Кайл совсем упал духом.
Свет с трудом пробивался сквозь окна, отбрасывая мутные синие полосы на потолок холла, через который Марта провела их в кухню.
– Я здесь в основном время провожу.
За грязными тюлевыми занавесками угадывались наполовину опущенные выцветшие жалюзи. На чисто выметенном, но исцарапанном линолеуме были нарисованы маргаритки, но они никак не оживляли помещение. Шкафы, когда-то крашенные в желтый, выцвели до кремового. Прозрачные пластиковые дверные ручки покрывали царапины. У бабушки Кайла была похожая кухня: такая же эмалированная раковина, деревянный стол с четырьмя простыми стульями, бело-синяя клетчатая скатерть.
Рядом со старой металлической плитой аккуратно стояли тарелки и стаканы, принадлежавшие Марте, но чистота не делала кухню уютнее. Это был один из тех домов, где Кайл чувствовал себя нежеланным, явившимся без спросу гостем, невольным свидетелем нищеты и старости.
Он приехал сюда совершенно измученным и тут же ощутил такую тоску, что еле мог двигаться. Но при этом это было отличное место для интервью, голливудский арт-директор лучше бы не сделал. Идеальное воплощение заката Марты, демонстрация того, что случилось с выжившими, место, где хранились воспоминания о том, как секта погрузилась в хаос.
В темноватой кухне лицо Марты походило на брусок масла. На столе рядом с ней лежали упаковки с таблетками и стояла бутылка бурбона.
– Хотите? – спросила она, заметив, что Кайл смотрит на бутылку.
Кайл чуть не сказал «Еще рановато», но вместо этого покачал головой:
– Нет, спасибо.
– Тогда кофе? Свежий.
– Дэн?
– Неа, – Дэн начал устанавливать свет, пытаясь показать, что все это его не касается, и он – обычный безмолвный участник съемочной группы.
Кайл налил чашку себе и чашку Марте. Он слишком нервничал, не спросил, где сахар, и только поморщился от горечи.
Из записок Макса Кайл знал, что у Марты трое детей от трех мужчин, и единственный из них, кто остался неизвестным, – отец ее старшего ребенка, зачатый в шахте в 1973 году. Другие отцы, да и дети давно ее покинули. Интересно, в одной из темных комнат хранятся их фотографии?
– Дом очень большой для одного.
Марта улыбнулась знающей улыбкой:
– Тем дольше его заполнять.
Он не совсем понял, что она имела в виду. Дэн возился с экспонометром и выглядел очень неловко. «Последняя съемка, чувак. Последний день».
Марта глубоко затянулась сигаретой.
– Это третий дом, который я снимала за этот год. Мне приходится постоянно переезжать, а то прошлое догоняет.
– Пресса?
Марта желтозубо улыбнулась, затушила сигарету и взяла из пачки другую:
– Вы ведь ничего не знаете?
Она снова глубоко затянулась с таким звуком, будто густой дым просачивался в маленькие дырочки у нее в груди.
Кайл улыбнулся и постарался отшутиться:
– Надеюсь, вы мне в этом поможете. Мы брали интервью у полицейского, который расследовал дело, и у сына бывшего владельца соседнего ранчо.
– Он умер? Мистер Агилар?
– Да.
Марта прищурилась за вуалью сигаретного дыма:
– Как это случилось?
– Ммм… не знаю. Его сын не говорил.
– Упокой Господь его душу. Только благодаря ему я сейчас здесь сижу.
Кайл кивнул.
– Сын очень хорошо о нем отзывался.
– Тогда полиция не лезла к ребятам вроде нас без серьезной причины. Сейчас не так. Некому было нам помочь до самого конца. Кроме мистера Агилара. Он пытался и Присси помочь.
– Сестре Присцилле?
Марта фыркнула:
– Что вы знаете о Присси?
– Немного. Только то, что мистер Агилар ее приютил. А потом она сама вернулась в Храм.
– Дура. Но я не могу ее винить.
Кайл взглянул на Дэна, чтобы оценить степень готовности к съемке.
– Почему?
– Она вернулась к сыну. Не смогла уйти дальше ранчо. Хотя, конечно, ей стоило пойти в полицию.
Она неожиданно хлопнула в ладоши, напугав Кайла с Дэном:
– Ха! Надо было, стоило бы! И так всю жизнь, – она откинула голову назад и разразилась кашляющим смехом.
Дэн занервничал, Кайл пошел за водой.
Марта вытирала глаза рукавом кардигана и дышала с присвистом, как будто сквозь мокрую марлю. Она кивком поблагодарила Кайла, который принес ей воды и погладил по плечу. Когда женщина успокоилась, Дэн сказал из-за камеры:
– Босс, я готов. Дело за тобой.
Разумеется, они снимали сцену в естественном свете. Так хотел Кайл: встревоженная морщинистая старуха курит в грязной кухне и рассказывает о заключении и убийстве своих друзей. О той жизни, из которой она так по-настоящему и не вырвалась. Это ее последний шанс что-то сделать, и она не собирается его упускать. Если не завещание, то исповедь. Вот как она должна была выглядеть в кадре.
– Марта, вы единственный выживший член Храма Судных дней, единственный взрослый человек, видевший… последние дни секты в пустыне Сонора. Весной и осенью 1975 года. Мы никогда этого не узнаем, но дети, пережившие секту, возможно, были слишком малы, когда их спасли, и ничего не помнили. А Бриджит Кловер покончила с собой в этом году, так что вы последняя, кто знает о Храме.
Марта кивнула и задрала подбородок с упрямой гордостью:
– Именно.
Интересно, подумал Кайл, что-то, кроме сигарет и виски, еще способно ее порадовать.
– Может быть, для начала вы расскажете нам, как попали в Храм?
Она рассказала очень многое. Но, как и брат Гавриил и сестра Исида, немало скрыла. К тому же Марта вела себя с той же раздражающей эксцентричностью, которая пышным цветом растет в долгой изоляции. Интересно, задумался Кайл, может, они все были двинутыми на голову еще до секты, или это она сделала их совершенно чужими для нормального мира, где они позже пытались жить? Сьюзан и Гавриил вели себя достаточно спокойно на съемках, но по обоим было видно, что они так и не смогли вернуться в общество. Стали изгоями и неудачниками. К тому же с ними не хотелось долго разговаривать или иметь дело, постоянно казалось, что они заразны. Только Макс преуспел после Катерины, но, впрочем, назвать его нормальным тоже язык не поворачивался.
Рассказ Марты о первых днях в секте придется сильно редактировать и пустить за кадром. Совершенно типичная история: девочка из бедной семьи, жестокий и редко появляющийся отец, пьющая мать. Бросила школу, убежала в Сан-Франциско. Наркотики, жизнь коммуной, эйфория шестидесятых. Ее занесло в Лос-Анджелес с каким-то байкером, приторговывавшим наркотиками, и там, на бульваре Санта-Моника, она встретила загадочных людей из Храма, наряженных в мантии, говорящих о Боге в себе, спасении и рае.
Они стали новой семьей, которую она искала. Они дали ей смысл. Марта верила в предсказанный Армагеддон и верила, что избрана пережить его. Терапевтическая сила самопознания в бедной жизни, где ничего подобного сроду не было, в сочетании с наркотиками, которые в секте ели горстями, как конфеты, сильно изменила Марту. Так она попала в пустыню, а потом уже стало слишком поздно, потому что возвращаться было некуда, даже сама планета в семьдесят пятом году казалась ей древней и ветхой. Худшее, что с ней тогда могло случиться, – это слава.
– Марта, многие из людей, которые пришли в Храм Судных дней с семьдесят четвертого по семьдесят пятый год, никогда не видели сестру Катерину. Но в семьдесят втором, когда секта еще действовала в Лос-Анджелесе, и в первый год жизни в шахте сестра Катерина еще появлялась среди своей паствы, и вы ее встречали.
– Да.
– Я читал ваши интервью Ирвину Левину, но, может, со временем вы вспомнили что-то еще.
Марта ткнула сигаретой в сторону Кайла:
– Вот что я вам скажу. Люди считают, что Левин написал какую-то чушь. Что он все сочинил. Так вот – нет. Большую часть моих слов и Бриджит он передал вообще без изменений. Но это выглядит так дико, что люди просто не верят. А многое из того, что я рассказала, он так и не использовал. Потому что там все еще хуже.
– Вы могли бы привести пример?
Марта лукаво улыбнулась:
– Мы до этого доберемся. Но, как я говорила Максу, нужен контекст. Иначе нет смысла.
– Конечно.
– Вы все, киношники, одинаковые. Ирвин был детективом. Ну, в смысле репортером. Суды. Полиция. Убийства. Наркотики. Тюрьма. Изнасилования. Всякое такое. Все, что кончается судом. Он хотел, чтобы все читали его труд как книгу о Чарли Мэнсоне. Поэтому часть из того, что я рассказала, он не использовал. Просто не поверил. Подумал, что мы все напридумывали под наркотой. Странно, что сейчас всех интересует именно это.
– Всех?
Марта оскалилась:
– Вы же поэтому хотите скорее перейти к сути? Макс мне рассказал о том, что его действительно интересует. О тех, других.
Кайл подавил приступ гнева. Не в первый раз он подумал о том, кто, черт возьми, снимает этот фильм. Откашлялся:
– Значит, эти две вещи нераздельны: патология Катерины и странности в истории Храма?
– Умный мальчик, – при смешке в горле Марты клокотала мокрота, – Макс тебя здорово задел, да? Он вообще такой. Денег больше, чем здравого смысла. Но я ему уже сказала, что одно без другого не бывает. За всем стояла Катерина. Даже если ее не было, она там присутствовала, если ты понимаешь, о чем я. Она обо всем знала, потому что мы сами все ей рассказывали, так или иначе. Мы все шпионили для нее. Если она отсутствовала, то Семеро передавали ей любую ерунду, которую кто-нибудь говорил.
Марта приподняла бровь и стала играть с зажигалкой.
– Со временем я прекрасно поняла, что мы все были частью ее замысла с самого начала, еще с Лос-Анджелеса. О да, планы у нее были уже тогда. А может, еще раньше. Меня бы это не удивило. Она увела нас, идиотов, в пещеру и дрессировала, как собак. Зачем? Это сообщали только посвященным. Правда, думаю, она до самого конца держала все козыри при себе. Слава богу, тогда меня там уже не было. Нас всех к чему-то готовили. Я никогда в этом не сомневалась. И именно это так интересует Макса.
Кайл одобрительно кивнул, поскольку Марта явно нуждалась в поддержке. Может, съемка напомнила ей о днях бесконечных фотосессий для журналов и интервью в «60 минутах».
– Другие исследователи темы часто упоминали, что сестра Катерина скопила огромные богатства и использовала своих последователей как рабов…
– Она получила миллионы от сестры Урании, английской леди. Но так она завладевала нами, забирая все. Отделяя нас от прошлого. От нас самих. А потом лишала нас и свободы. Отнимала все ценное. Как будто раздевала догола. Достоинства мы тоже лишались. В конце концов у нас оставались лишь наши дети и наши жизни, – Марта замолчала, вспомнив о чем-то неприятном, что Кайл очень хотел бы услышать.
– Как вы думаете, в идеологии сестры Катерины был какой-то смысл?
– Ни грамма, вообще ни черта! Все это смирение, освобождение душ от груза вины… А, для начала все бы сгодилось. В Лос-Анджелесе все было довольно круто. И в пустыне тоже – недолго. Я никогда не чувствовала себя такой свободной. У меня никогда не было столько друзей. Хороших друзей. – Марта вытащила из пачки «Салем лайтс» еще одну сигарету и глубоко затянулась. – Но Катерина хотела другого. Она просто выжидала.
– Чего?
Марта прикусила нижнюю губу и уставилась в стол. Когда она подняла взгляд на Кайла, он снова увидел, что ее лицо искажено болью. Говорила она теперь тише:
– Мы всегда чего-то хотим. Любви. Секса. Одобрения. Много всякого. И мы все это получили. Но ей нужно было другое. Думаю, она уже не могла остановиться. Она как акула. Ее заводила кровь. Ей постоянно хотелось крови. Она любила раны. Любила причинять боль как только могла. Унижение, вина, изгнание… или просто страх. Но этого ей было мало. Она начала лезть нам в голову. Практики. Подготовка. Я читала книгу о психах, где было написано, что в Лос-Анджелесе и когда мы только переехали в шахту, она эволюционировала. Когда проводила сессии. Она превращалась во что-то иное. И я верю, что так оно и было. А дело дошло и до тел, – Марта вертела в пальцах пепельницу.
– Тел?
– Изнасилования. Содомия, – она пожала плечами, – а еще нас били, – и надолго замолчала. Смотрела в окно, как будто хотела туда выпрыгнуть. – Ей все это нравилось. Нравилось, когда мы умоляли о прощении. Думаю, наши мольбы ее возбуждали и когда она сама их слушала, и когда о них рассказывали Семеро. Было совершенно неважно то, в чем мы провинились. На исповедях мы часто все придумывали, лишь бы что-то сказать. Ее возбуждало… подчинение. Мы боялись ее и рассказывали обо всем в том старом сарае, который она звала храмом. Я видела это в ее глазах. Зеленых глазах этой поганой мрази!
Марта замолчала, руки у нее дрожали. Она неловко затушила сигарету, зажгла новую. Покосилась на бурбон.
– О, они так радовались, когда кто-то плакал, или кричал, или просто лежал, тихо, уйдя в себя, сломанный и безмолвный. Все могло служить ей оружием. Секс. Солнце, на которое она выставляла людей. Ночной холод, куда она могла их выкинуть. Иерархия в секте. Наши дети. Все шло в ход.
Марта затянулась. Сигарета вспыхнула так, как будто могла спалить всю кухню.
– Мы так боялись. Так она нами и управляла. Страхом. Никто долго не ходил у нее в любимчиках. Но, если Катерина улыбалась, или кто-то из Семерых говорил тебе доброе слово, ты готов был на все, на все, лишь бы остаться среди избранных.
– Почему она изменилась, Марта? Вы можете предположить, почему она стала вести себя подобным образом? Почему начала так с вами обращаться?
Марта понимающе улыбнулась и кивнула:
– Конечно. Это случилось, когда люди стали уходить. Она этого не вынесла. Как будто они чем-то задели лично ее. В семьдесят третьем люди постоянно появлялись и уходили. В семьдесят четвертом они стали только уходить. Когда она и Семеро стали строже. Когда паранойя выросла до небес. Мы постоянно торчали в Юме и продавали эту чертову книгу. Как будто вечеринка закончилась, и никто не хочет заняться уборкой. Но она была умна. К тому времени Катерина прочно зацепила многих.
– Людям тяжело понять, почему вы оставались, когда еще могли уйти. Раз было так плохо.
Марта хмыкнула:
– Когда все бросил, идти некуда, ничего не остается. Цепляешься за то, что есть. И ты боишься ее, но одновременно боишься ее потерять. Чертовски боишься. Постоянно.
– Вы сожалеете о каких-то своих поступках?
– О многих.
– Не могли бы вы рассказать, во что были замешаны?
– Я могу тебе рассказать такое, в чем больше никто не признается, – Марта пожала плечами, – как мы постоянно обвиняли друг друга. Делали вид, что у нас есть тайные мысли. Телепатия, черт побери. Мы постоянно друг на друга стучали. В любое время. Все. Потому нас постоянно и били. Я даже на Присси и Бриджит донесла и видела, как Белиал их высек. Они в ответ тоже на меня накапали, а потом смотрели, как меня наказывают. – Она отодвинула стул с громким скрипом, от которого Дэн вздрогнул за камерой. Встала, повернулась спиной и задрала кардиган вместе с футболкой, как будто хотела раздеться. Впрочем, одежду подняла только до худых лопаток. – Хотите вставить это в фильм?
Кайл сам услышал, как сглотнул. Кивнул Дэну.
– Метка брата Белиала. Сукин сын.
Дэн снял призрачно-белые шрамы, рассекавшие всю спину.
– Я была беременна, когда он это сделал.
Кайла вдруг затошнило, и он почувствовал себя ужасно уязвимым. И испугался, хоть и не понял чего. Как будто его, такого уверенного в себе, неожиданно больно ткнули носом в то, с чем он на самом деле столкнулся.
Марта привела одежду в порядок. Открыла бутылку бурбона и плеснула в стакан. Взяла еще сигарету.
– Мы все принимали участие в наказаниях. И изгоняли людей за какую-то чушь, о которой я даже сейчас не помню. Заставляли других девушек отдавать детей Храму, как заставили меня. Никогда не вмешивались, когда кого-то насиловали. Как тех бедных мальчиков, брата Ариэля и брата Адониса, их изнасиловали Семеро, за гордыню.
Кайл поморщился. Левин писал о сексуальном насилии над мужчинами, которое Белиал и Молох использовали для контроля над двумя молоденькими парнями, которые еще оставались в Храме в семьдесят пятом, братом Ариэлем и братом Адонисом. В самолете он дочитал «Ворона» Тима Райтермана, подробную биографию преподобного Джима Джонса и его Храма народов. В Гайане Джонс тоже спал со своими самыми верными последователями, причиняя им, гетеросексуальным мужчинам, боль и унижение. Таким образом он укрощал тех, кого считал конкурентами. По словам Сьюзан Уайт, или сестры Исиды, Катерина еще в Лондоне практиковала сексуальные манипуляции, сначала требуя целибата, а потом насильно сводя людей. Наверное, еще тогда ее порадовала эффективность таких методов.
– И мы ничего не сказали, когда они ушли с оружием. Когда отправились в погоню за Ариэлем и Адонисом. Потом мы слышали разговоры. Белиал говорил, что Адонис обмочился в конце. Что они его расчленили и закопали.
– Вы сказали «они». Кто?
– Семеро, кто ж еще? Белиал был карателем. Мы все боялись, что, если сбежим или сообщим в ФБР, нас похоронят заживо. Таково было наказание для отступников. Может, мальчиков так и убили. Не уверена. Белиал любил ножи и ружья.
– За что их убили? Вы говорили о гордыне.
Марта пожала плечами:
– Так они сказали. Но это неправда. Мальчики были умные. Оба закончили колледж. Они соблюдали дисциплину, но начали задавать вопросы. Ариэль мог заговорить Белиала, и того это бесило. Ему пришлось нелегко, а когда Адонис за него вступился, тоже получил. Когда они сбежали, их тут же назначили отступниками. Мы как раз строили забор, и я слышала, как Белиал велел Молоху и Ваалу убить их. Так и сказал: «Убейте этих поганых сопляков». Ваал и Молох выследили их с собаками. Вернулись с улыбкой до ушей. Белиал прямо вечеринку закатил.
Марта вытянула жилистую шею, неприятно улыбнулась.
– Я в чистилище. Пока еще не в аду, но скоро там окажусь. За то, что сделала. И это тоже запишите, – она плеснула в стакан еще на два дюйма виски.
Кайл не мог придумать, что сказать. Он покосился на страницы сценария, лежавшие на столе, но не разглядел ни строчки. Необъяснимые явления, призраки – вот что его интересовало. Не убийства. «Убийства, господи боже!»
Марта вздохнула, еле сдержала приступ кашля и протерла глаза.
– Знаете, что они нам постоянно говорили? А? Что мы прощены, что все наши действия священны. Катерина говорила нам, что мы совершенны. Что мы вышли за границы. Мы верили ей. Нам приходилось. Мы не думали о том, что делали, уж слишком это было ужасно. Нам больше ничего не нужно было, кроме ее благословения. Силы, которую давали ей другие. Друзья. Старые друзья. Так говорила она – и говорили Семеро. – Марта замолчала, посмотрела на потолок и улыбнулась зловещей улыбкой. – Друзья, в которых мы совершенно не нуждались.
Кайл вспомнил рассказ детектива Суини: Белиал, упоминая старых друзей, всегда смотрел на потолок. По шее забегали мурашки. Он взглянул на Дэна, тот не отрывался от видоискателя, но лицо у него было бледное.
Марта снова посмотрела на стол и налила себе еще виски.
– Знаете что? Нас наказывали, если замечали, как мы жалеем о том, что случилось с другими. Так что мы не жалели! Ха! Если она была такая умная, если видела нас насквозь, то почему не узнала, что мы с Бриджит собираемся бежать? А, сучка?
Кайл не был уверен, к кому относится слово «сучка».
– Вы абсолютно уверены, что сестра Катерина приказывала убивать?
– Конечно. Семеро ничего не делали без ее приказа. А в семьдесят пятом все скатилось в ад. Семеро уводили людей и что-то с ними делали. Мы не знали что, но тут явно были замешаны «друзья». Некоторые возвращались из пустыни уже безумными. Они не могли рассказать, что случилось. Как брат Ариэль и брат Адонис. Перед тем как сбежать, они что-то видели в пустыне. Семеро показали им что-то ужасное. Да, их насиловали, но убежали они после чего-то другого. Несколько девушек, которые ушли с Семерыми, так и не вернулись. Как будто нас всех пробовали, испытывали.
– Для чего? Вы знаете, чего хотела сестра Катерина?
Марта как будто испугалась:
– Не знаю. Она сломала нас, а потом детей. Сделала нас слабыми. Мы были узниками. А в семьдесят пятом люди начали нести какую-то чушь. Сходили с ума. Сложно сказать, из-за чего. Некоторые рассказывали, что выходят из тела во сне и не могут вернуться. Мы не понимали, где реальность, а где наркотики. Но все шло по плану Катерины, о котором мы ничего не знали и не должны были говорить. Я даже не уверена, что Семеро о нем знали. Но, когда народ стали уводить по ночам, я поняла, что конец близок. И я была права.
Кайл глубоко вздохнул:
– Выход из тела. Ночью. Во сне. Вы…
Марта пристально посмотрела на Кайла, как будто начала что-то подозревать. Потом опустила глаза и кивнула:
– Я думала, это от ЛСД… но несколько раз чувствовала, что нахожусь в каком-то другом теле. И еще что-то странное. Словно меня вытаскивают из кожи.
Кайл уткнулся в сценарий. Вцепился в бумаги, чтобы руки не дрожали. Увидел лица пропавших членов Храма, тех, которых искала полиция после свидетельств Марты и Бриджит в семьдесят пятом. Будет уместно и трогательно, если Марта назовет их по именам…
– Вы говорили, что некоторых ваших друзей убили. Кого еще, кроме Адониса и Ариэля? Кто не вернулся?
– Сестра Урания, которая отказывалась слушать дурное о Катерине. Она приехала из Франции, как и сестра Ханна. Они были старше. Красивые девушки. Англичанки. Урания отдала большое наследство Храму, как я уже говорила. Миллионы. До последнего пенни. Я часто думала об этом, когда она копалась в помойке в Юме, чтобы накормить своего ребенка. Но, как и Ханна, она не сбежала. Она принадлежала Катерине до последней капли крови и, наверное, ее и отдала. Когда с Ариэлем и Адонисом было покончено, Белиалу, Молоху и Ваалу стало легче. Убить второго проще. А приказы им отдавала сестра Катерина. Поэтому и засела в своем доме, чтобы остаться чистенькой. Сестра Урания и сестра Ханна не сбежали. Их избрали для какого-то ритуала под названием Вознесение. Часть плана Катерины. Они еще нам сказали, что это было предсказано. И больше ничего.
– Тогда вы в первый раз услышали слово «Вознесение»?
– Наверное.
– Поэтому вы сбежали? Вы и Бриджит? Вы боялись за себя и за детей?
– Я сбежала потому, что она украла ребенка. Катерина. Да-да. В один прекрасный день ребенок Присси исчез из того сарая, который мы звали яслями. Братья Молох и Ваал отнесли его Катерине. Мы слышали, как они уехали рано утром. Присси выбралась наружу, чтобы посмотреть на ребенка, как всегда делала, и увидела, что мальчик исчез. Молох и Ваал вернулись вечером без него. В следующий раз я увидела его на фото в полиции. Маленький мальчик. «Чистое дитя», как его назвали копы. Он был среди тех, кого они нашли после бойни. Мне показывали фотографии, чтобы я опознала детей.
– Как отреагировала на это Присси?
– Она попыталась смириться со своим горем, но не смогла. Мы все время повторяли ей ерунду насчет того, что дети принадлежат Храму, а не родителям. Кстати, Семеро после этого занервничали. Гораздо больше, чем после убийства Ариэля и Адониса или Урании и Ханны. Убийство – это не страшно, а вот красть детей – совсем другое дело. Позорное какое-то. А потом пропала и Присси, не прошло и недели. Нам сказали, что она сбежала. Назвали ее отступницей. Сказали, что ее имя нельзя произносить в раю. В раю, да уж! Они ее убили. Точно. Чтобы Катерина могла взять ее ребенка в свой большой дом в Калифорнии. Она не могла иметь детей, но заставляла нас рожать и ненавидела за это.
– Семеро признались в убийстве сестры Присциллы?
– Нет. Но это точно они. Я знаю, потому что нас послали строить забор без Присси, которая не вставала и не разговаривала с тех пор, как ребенок исчез. Когда мы пришли обедать, ее уже не было. Белиала и Молоха тоже. Она все еще где-то там. Закопана в пустыне. Копы ее никогда не найдут. И других тоже. Они мертвы и лежат в песке. Полиция тел не искала. Какой в этом смысл, если Белиал уже сыграл в ящик? На электрический стул сажать было некого.
– Вы с Бриджит бежали вместе с детьми. А как же другие дети?
– В шахте нашли пятерых. Двух старших, которые приехали из Франции в семьдесят втором. Девочка сестры Урании и сын сестры Ханны. Еще двух мальчиков Реи и Лилии, которых застрелили в ночь Вознесения при попытке побега. Пятым был сын Присси. Когда мы с Бриджит убежали, других там уже не было. Многие женщины приходили и уходили вместе с детьми, но никто не остался. Единственный ребенок, который умер в шахте, родился в семьдесят третьем, не прожил и недели. Там не было врачей. Его мать, сестра Элеос, умерла от передоза в Сан-Франциско в семьдесят седьмом. Она жила с сестрами Геенной и Беллоной, двумя из Семерых, которых Катерина отправила в Сан-Франциско, чтобы основать новую ветвь секты. После всех убийств Элеос вернулась к ним. Почему?
Марта покачала головой, потом посмотрела на Кайла и взмахнула сигаретой:
– Мой ребенок Катерине бы не достался. Зачем ей вообще ребенок? Она даже не любила детей. Запирала их. Запрещала с ними видеться. А теперь мы должны были просто смотреть, как она забирает их себе? Нет. Только не моего сына. И не сына Бриджит. Мы убежали посреди ночи. Заранее перерезали проволоку и убежали на ранчо к мистеру Агилару, который отвез нас в город. Он спас нас. И Белиал это знал. Они в любом случае собирались убить его за то, что он помог Присси при первом побеге. Они очень много болтали об этом, когда вернулись вместе с ней. Белиал разорялся, что «прибьет этого мексикашку».
Неудивительно, что Ирвин Левин сосредоточился на криминальных аспектах истории культа от Лондона до Аризоны. Зачем ему было искать что-то еще?
После признания Марты о детях наступила тишина. Наконец Кайл нарушил молчание. Ему ужасно хотелось узнать о ночи Вознесения.
– Марта, меньше чем через три месяца после вашего побега сестра Катерина назначила ночь Вознесения, и девять человек были убиты, включая ее саму. Судя по полицейскому отчету, четыре жертвы пытались бежать от… какого-то ритуала. Ритуала, который включал в себя добровольную казнь четверых членов Семерки и самой Катерины. Вы догадывались, что грядет массовое самоубийство? Может, вы знаете, что случилось той ночью?
Она покачала головой и вздохнула:
– Что-то точно приближалось. Постоянные убийства. У нас всех был билет в один конец. Все шло к чему-то, но к чему – знала только Катерина. У этой суки были планы, которыми она не делилась. Но я не знаю, что случилось той ночью. В семьдесят пятом там царила паранойя. Катерина проиграла суд против Левина. Нам говорили, что отступники жалуются на нас в полицию, ЦРУ, ФБР, правительство… На нас охотились все. Я верила. Брат Молох говорил, что, если правительство заявится до ночи Вознесения, мы будем драться до последнего, защищая рай. Если бы у нас не хватило сил сражаться, мы должны были убить других, а потом себя. Никто не объяснял, что такое ночь Вознесения, но нам с Бриджит очень не нравилось это слово. Ну или тон.
Я всегда считала, что убийства произошли потому, что Семеро испугались нашего побега. Мы знали об Урании, Ханне, Присси и мальчиках. Катерина к тому моменту окончательно сошла с ума. А когда мы убежали, наркотики, которые она принимала, похоже, довели ее до ручки. Копы сказали, что убийства произошли во время битвы за лидерство. Хрень. Никто не противился Катерине, кроме Ариэля и Адониса, и посмотрите, куда это их привело. Кто-то говорит, что это была жертва дьяволу. Нет. Не дьяволу. Не верьте.
– Говорят, Катерина утверждала, будто она бессмертна. Вечная святая. И что избранные ею тоже станут бессмертными. Но почему тогда она позволила себя убить?
Марта пожала плечами и завернулась в кардиган. Снова начала играть с зажигалкой:
– Недавно я стала задумываться о других, ну, вероятностях. Примерно в это же время со мной связался Макс. Так странно. По его голосу было ясно, что он тоже напуган. Вскоре после его звонка Бриджит сдалась.
– Сдалась?
Марта посмотрела на Кайла водянистыми глазами. Она явно боялась.
– Поймите. Кое-что из того, что мы пережили… видели… было ничуть не лучше убийств. Копы говорили, что это все галлюцинации из-за наркоты. Всю жизнь после побега из Храма я говорила себе, что они правы. Что нам все привиделось. А теперь я знаю, что нет. И Бриджит знала. На самом деле мы так и не ушли оттуда. Нет. Никто не ушел. Что бы Катерина ни привезла из Франции, оно вернулось. Старые друзья. Белиал был прав. Он сказал копам в тюрьме, что они идут. Что они среди нас. Я думаю, никто из Храма так и не смог освободиться.
– Старые друзья. Кровавые друзья. Я все время слышу эти названия. Они участвовали в ночи Вознесения?
Марта кивнула и уставилась на свои руки.
– Я так думаю.
– Кто они?
– Что они? Вот вопрос, который вам следует задать. – Она зажгла еще сигарету, ее голос дрожал: – Мы призвали то, чем стали сами. Не могу объяснить. Больше года. В конце семьдесят четвертого и в семьдесят пятом. Мы были не благословенны, а наоборот. Прокляты. Как и они. Друзья. Тогда в нас уже не осталось ничего святого или чистого. Не к этому времени. Мы сбились с пути. Кто-то, наверное, еще до шахты. Но она стала поворотным моментом. Мы были готовы. Мы перешли за черту и были сломлены, духовно, понимаете? Готовы. К чему-то. К ним. У нас был только Храм Судных дней, и судные дни наступили. Единственное, что позволило мне сойти с этого поезда, – сын. Мы были молоды и глупы. Я и Бриджит. Но мы были матерями. Как будто мы что-то знали. Где-то в душе. Знали, что пора бежать. Сейчас или никогда.
Марта откинулась на спинку стула, мертвенно-бледная, и всхлипнула. Дэн и Кайл вздрогнули.
– Господи. Господи, – в ее голосе звучала мука, а на глазах показались слезы, – мы были убийцами. Подставляли другую щеку, когда нас насиловали. Убивали. Отнимали детей…
Марта закрыла лицо руками и заплакала.
Кайл и Дэн обменялись взглядами. Бледный Дэн плотно сжал губы. Кайл кивнул и одними губами произнес: «Продолжай снимать». Напарник вернулся к видоискателю.
Марта плакала больше пяти минут. Кайл не хотел влезать в кадр и успокаивать ее. Это будет неправильно, не подойдет моменту, сцене, фильму. «Потерпи, – сказал он себе, – потерпи». Он вставит в этот чертов фильм всю сцену. Заставит зрителей смотреть ее. Горе несчастной женщины, ее страдания, вина, слезы и сожаления. Пусть слушают каждый всхлип, видят каждую слезу, каждое содрогание высохшего тела.
Изумление Сьюзан Уайт, ужас Гавриила, горе Марты: пусть это все сыграет.
Когда рыдания перешли в шмыганье носом, Марта тихо сказала:
– Нам снился огонь. Тела на кольях. Тела, изъеденные птицами и собаками. Пламя и пепел под дождем. Так все начиналось. На собраниях. Вот тогда они и пришли.
Кайлу показалось, что он сунул мокрый палец в розетку.
Что-то всплыло в памяти. Странные, смутные образы. Кошмар о бойне под дождем, дым и пепел. Он видел это во сне, когда приехал из Франции.
– Собрания… – проскрипел он. Дэн удивленно посмотрел на него, но Кайл не отрывал взгляда от Марты, закрывшей лицо руками.
– Мир замирал. Переставал двигаться. Замолкал. А потом приходил запах. И ничего не изменилось. Все по-прежнему…
– Когда… когда это случалось, Марта?
– На собраниях. Мы все видели одно и то же. Мертвые люди, изрубленные, сожженные. Мы начинали видеть их на собраниях. Когда уставали. После исповедей. Мы все их видели.
– Видения?
Марта кивнула и вытерла покрасневшие глаза:
– Если это были наркотики, то почему галлюцинации преследуют меня до сих пор? Теперь-то я принимаю только то, что врач прописал.
Кайл проглотил комок в горле.
– У всех членов секты было одинаковое видение в храме. Вы видели людей, которых… пытали под дождем?
– Не только. Перед нашим побегом Бриджит увидела кое-что еще. За пределами храма. На одном из последних наших собраний. Она испугалась. Мы все боялись. Но ей стало плохо от запаха, и, когда они пришли и стали касаться нас… она выбежала из храма. Ее тошнило. А потом рассказала мне, что небо изменилось. Что вокруг стоял тот же запах, что и в видениях. А над шахтой висел туман, густой, желтый, довольно далеко над нами, но стремительно спускался. И еще голоса где-то над головой. Она видела двух собак, которые бежали прямо навстречу туману, громко лая. И не вернулись… просто исчезли прямо у Бриджит на глазах. И воздух как будто шел волнами. Так бывает в жару, над раскаленным песком. Но эти волны опускались вниз, оттуда, где визжали собаки. И кричали люди. И она не лжет, она правда это видела.
Сын Агилара тоже говорил о тумане. Конвей видел остатки какого-то странного атмосферного явления. А разве сам Кайл не пережил галлюцинацию в доме Катерины, в Нормандии? После того как к нему прикоснулись в амбаре. Боже! А что насчет его снов?
Марта снова вытерла глаза, выругалась себе под нос и потянулась к бутылке. Дэн посмотрел на Кайла, который не мог оторвать взгляда от столешницы, – впрочем, разглядеть ее у него тоже толком не получалось.
– Ты будто тоже привидение увидел.
Кайл посмотрел на Марту и кивнул. Дэн взял еще два стакана с полки у плиты.
– Тоже захотел, здоровяк?
В голове Кайла роем метались мысли, голос Марты как будто заглушал шорох помех.
– Вы… Марта, вы сказали, что ничего не изменилось. Что вы имели в виду?
Дэн вернулся к камере. Марта толкнула стакан с виски по столу в сторону Кайла и горько улыбнулась:
– Думаю, я имею в виду, что никто не может уйти из Храма Судных дней. Если ты туда попал, то это до самой смерти. А может быть, и после нее…
Кайлу хотелось завопить: «Но я-то никогда не был в вашей секте!»
– Там случалось всякое, – она посмотрела на потолок, – во что невозможно поверить, не увидев собственными глазами. Неестественное. То, в чем я винила ЛСД, было реально. Однажды я видела, как Катерина шла по воздуху в ярде над землей. Она просто встала со стула и заорала, что они здесь. «Среди нас! Среди нас!» – вопила она, как сумасшедшая. Как-то она показывала нам, как из нее выходят грехи. Видели когда-нибудь, чтобы человек выкашливал лягушек? Или маленьких змеек?
– Вы видели это лично? – Кайл почти не слышал собственного голоса. – Мы… я тоже видел. В Нормандии. В ее комнате… в кровати. Они были в кровати, – он не знал точно, с кем разговаривает. Возможно, с самим собой.
Марта посмотрела на него то ли с жалостью, то ли со страхом, то ли с отвращением. А может, со всем разом. Но в ее покрасневших глазах и в том, как она улыбнулась бесцветными губами, он увидел понимание.
– Как я и говорила. Мы все были помечены. Заражены. Называй как хочешь. И оно вернулось.
– Что?
– Сны. И то, что идет за ними. Когда твои ноги и руки перестают тебе принадлежать. Я раньше иногда просыпалась в незнакомом месте. Поэтому переехала. Но не помогло, – она вздохнула, – в шахте… я говорила, что меня как будто выбрасывало из тела. Мне снилось, как я парю над пустыней и смотрю вниз. Я винила во всем наркотики. Их было мнооого… но несколько месяцев назад все началось снова, и я поняла, что Катерине недостаточно было отнять у нас деньги и свободу. Ей нужны были наши тела. Мы сами. Наши души. Она ненавидела нас. Делала все, чтобы от нас избавиться. Поэтому забрала детей. Она не хотела видеть в них наши следы. Хотела опустошить их.
– Марта, а где ваш сын?
– В безопасности. Его забрала опека, а в восемьдесят третьем отдала обратно. Я тогда мало что соображала. Но у меня все-таки хватило разумения спрятать его в безопасном месте. Это так и не кончилось. Ни в семьдесят пятом, ни теперь. Бриджит знала об этом, – на глазах Марты опять показались слезы, – я последняя. Катерина вернулась за остальными. И я не могу больше бежать. Я останусь здесь.
Она посмотрела на Кайла, который уставился, не мигая, в ее пепельно-бледное лицо.
– Вам надо взглянуть еще на кое-что. Макс хотел, чтобы вы сняли это.
Она встала:
– Если хотите увидеть Кровавых друзей, пойдемте со мной, – она взглянула на Дэна, – берите камеру, пока они не исчезли. На дереве их следы долго не держатся, да и на штукатурке тоже. А вот кирпичи хранят тень долго.
Они шли по комнатам, мрачным, как пустые церкви. Шаги глухо отдавались на скрипучем дереве, не покрытом коврами, и они сами, проходя в глубь темного дома, превратились в неясные силуэты. При виде окна Кайл каждый раз хотел остановиться и посмотреть наружу.
Желудок сжимался от отвращения и одновременно от болезненного желания увидеть то, к чему вела их Марта. Пройдя по коридору, еле освещенному голой желтой лампочкой, миновав закрытые двери спален, она подвела их к короткому лестничному пролету. Четыре шага – и она толкнула люк, ведущий на чердак. Оглянулась через плечо:
– Они приходят отсюда.
Кайл с Дэном обменялись взглядами. Дэн нервно скалился, но, увидев лицо Кайла, тут же перестал бодриться. Возможно, тоже вспомнил, как тела странных тварей проступали сквозь стены тех домов, где они с Кайлом побывали, вспомнил трясущуюся съемку и дыхание, которое перехватило от ужаса.
Таща за собой свет, микрофоны, камеру и штатив, Кайл и Дэн протиснулись через узкий люк и пошли следом за Мартой по пыльному темному чердаку с низким потолком. Найдя пустое пространство, Кайл поставил треногу на голые доски.
Из полукруглого окна шел свет, падавший тонкими полосами на грязный пол, но оставлявший в тени скошенную крышу. Вокруг стояли рассохшиеся чайные ящики, окованные ржавым железом, пушистые от пыли стулья, два больших чемодана на колесиках, коробка с елочными украшениями.
– Вам понадобится свет, чтобы их увидеть. Розетка здесь.
Дэн размотал удлинитель. Кайл отрегулировал штатив и установил лампы, нацелив их туда, куда Марта ткнула зажженной сигаретой. Она стояла между гор старых тряпок и серым письменным столом.
Лампы пожужжали и вдруг загорелись белым теплым светом, залившим большую часть чердака. Лишь по углам клубились тени. Посмотрев на крышу, Кайл увидел только широкие доски с потеками воды на них. Он даже хотел спросить, на что они смотрят. Дэн приник к видоискателю в поисках картинки.
Оба все поняли внезапно и одновременно.
– Господи.
– Мать твою.
– Это…
Марта выглядела довольной, хотя и нервничала из-за того, что они увидели. Что-то вроде картины экспрессиониста, который вместо холста рисовал по балкам и поперечинам крыши.
Большая часть видимого шла полосами, доски словно рассекали влажные швы, остальное словно бы впиталось в дерево, превратившись в мешанину пятен и царапин: в грязные неразличимые потеки и как будто незаконченные эскизы темных конечностей и тел.
Казалось, целая толпа существ пыталась вломиться на чердак, но застряла посередине и постепенно высохла, выцвела, оставив после себя лишь жуткие очертания.
Кайл смотрел на самую сохранившуюся фигуру. Прозрачная грудная клетка, профиль, застывший в крике. Полный комплект неестественно длинных зубов. Пустую глазницу и нос, словно состоявший из одних хрящей, которых кое-где не хватало, закрывали длинные пальцы. Костяшки ладони и кости предплечья торчали из крыши. Как будто существо ужаснулось чему-то, что увидело на чердаке, и остановилось. Фигурка была очень мала и казалась детской.
– Смотри, – прошептал Дэн, одновременно зачарованный и шокированный. Кайл посмотрел на объектив и провел от него воображаемую линию, чтобы увидеть, что снимает Дэн под самым коньком крыши. – Видишь?
Кайл увидел, хотя предпочел бы не видеть. Оказаться где-нибудь подальше и не смотреть на фигуру, вцепившуюся себе в горло призрачными руками, перекрещенными на груди. Остатки волос обрамляли костлявое лицо. Существо поймали как будто при сильном ветре. У него был выраженный таз, длинные бедра и шишковатые колени, но ниже ноги словно сплетались воедино.
– Что… когда… – прошептал Кайл.
– Первый раз они появились три недели назад. Я спала. Услышала их через потолок. Они стучали. Бились. Пытались пройти внутрь. Сосед постучал в дверь, и только поэтому я сумела спуститься. Он беспокоился, не пожар ли у меня. Увидел дым. Я хотела ему сказать, что это не тот дым… – Она безнадежно пожала плечами.
– Вы видели их раньше?
– Именно поэтому я так часто переезжаю. В двух последних домах было то же самое.
– Что это?
– Старые друзья, – жестко сказала Марта, – те, кого призвала Катерина.
Сердце Кайла то билось, то замирало, то странно клокотало в груди. Он опустился на колени. Дэн спросил, все ли в порядке, но ответить Кайл не смог. А Марта все вспоминала:
– Они появились два дня назад. Почти прошли. Но я включила лампы, которые прислал Макс, и…
– Лампы? Какие? Макс? – спросил Дэн.
Марта кивнула, не смотря на него:
– Неважно. Они идут. Вчера прогрызли провода, как крысы… тем, что осталось от зубов.
Кайл вцепился в колено друга и встал.
– Сначала я подумала, что это птицы. Когда зашла в пустую комнату в моем старом доме, там пахло будто умерла целая стая. Потом решила, что трубу прорвало. Но нет. Это были они. Они пришли за мной. И за Бриджит.
– Она вам это сказала? Бриджит?
– Да. У нее дома, в Денвере. С тех пор как это началось, мы каждый день разговаривали по телефону. Сначала они пришли за ней. Она сказала… – Марта осеклась и вытерла уголок глаза, – сказала, что они хотят забрать ее в небо, как они поступили с собаками. Это было последнее, что я от нее слышала.
Марта отвернулась от стены и пошла к люку:
– Я больше не могу. И сказать мне больше нечего. Вот только покажу вам еще одну вещь, – она посмотрела на Кайла красными глазами, – иногда они кое-что оставляют за собой.
Башмак стоял на газете посреди кухонного стола. И возможно, он был самым жутким из того, что Марта рассказала и показала.
Кайл отказался к нему притронуться. Дэн тщательно заснял его со всех сторон.
– Я нашла его на чердаке. Это значит, они близко.
Башмак был маленьким, как будто детским. Твердым, как дерево, и черным, как уголь. Он то ли обуглился, то ли окаменел, но изначально был кожаным. Крошечный носок немного загибался вверх. Виднелись маленькие дырочки от шнурков и остатки стежков там, где изношенная подошва встречалась с пяткой.
– Вы раньше видели что-нибудь подобное? – спросил Кайл у Марты, которая стояла у раковины, курила и смотрела в окно.
– Катерина и Семеро называли их «небесными письмами». Говорили, что это «мана». Знак, понимаете? Что пришла пора Вознесения. Они собирали обрывки одежды. Очень старые и словно обгоревшие. Начали с того, что нашли в пустыне. Белиал приносил их к нам, в шахту. Потом куски ткани стали появляться на полу храма после собраний. Поначалу я подумала, что это фокус. Катерина же привезла из Франции кучу такого хлама. Ее священные реликвии. Но мы призвали кого-то. Мы не видели, кто оставляет эти вещи, но чувствовали запах. Как будто прямо рядом с нами в темноте стоял мертвец.
– Что это? Что она тебе сказала? – спросил Кайл, когда Дэн плюхнулся на пассажирское сиденье, пыхтя и отдуваясь.
Поскольку ключи были у Кайла, и он мечтал поскорее уехать из этого дома, то первым побежал к машине и молча загрузил все оборудование в багажник и на заднее сиденье. А Дэн с Мартой о чем-то оживленно разговаривали на крыльце, прежде чем попрощаться.
Дэн повернулся к Кайлу. Судя по небритому лицу, он явно обрадовался тому, что съемки кончились, но напряжение его не отпустило.
– Она сказала, что мы не первые.
Кайл сжал зубы, сморщился, с трудом открыл рот:
– Что?
– Не первые «киношники», которых Макс присылал взять у нее интервью. В прошлом месяце приезжали другие, – Дэн, казалось, сильно чему-то удивился. – Наверное, это даже ему показалось слишком странным. И я его понимаю.
– Кого?
– Малькольма Гонала.
– Гонала! – Кайл вцепился в руль. – Чертов Гонал! Почему Макс мне не сказал! Он представил все как эксклюзивный проект, с которым справлюсь только я, потому что его собственная команда с задачей не справилась. Ну какая тварь! Он же врал мне постоянно! На него Гонал работал!
– Макс велел Марте не говорить тебе. Сказал, что иначе ей не заплатят. Она хочет оставить деньги детям, так что согласилась. Но…
– Что?
– Она заметила… что мы уже вляпались по уши. Ей кажется, что мы тоже видим. По ее словам, она все поняла «почти сразу». И просила меня держаться подальше. Не снимать фильм. Потому что мы с тобой в серьезной опасности, – Дэн смотрел куда-то вдаль. – Я сказал, что уже поздновато.
Кайл закрыл лицо ладонями. С силой провел пальцами по щекам, широко открыл глаза и уставился на солнце, стараясь прогнать из головы тьму дома, оставшегося позади.
– Макс использует нас, – Дэн кивнул.
– Но я не знаю почему.
– И что нам делать?
Кайл уткнулся лбом в руль и пожал плечами:
– Я устал. Я ужасно устал.
– А мне надо выпить.