Шеснадцать
Мотель «Восьмой шар», Юма.
20 июня 2011 года. Полночь
Кайл снова уронил голову на ноутбук, раскрытый на маленьком столике под телевизором. Поднял голову, вытер рот. Над головой мерцали новости канала «Фокс».
На экране появилось маленькое круглое личико Эмилио Агилара, а наушники заполнил тихий голос с мексиканским акцентом. Кайл сел прямо и отпил кофе.
С первыми лучами солнца они отправились в Фортуна Футхиллс, где взяли интервью у владельца ранчо. Кайлу надо было обработать еще половину съемки, а до звонка будильника и долгой поездки в Феникс осталось всего семь часов. Но, как только Кайл принялся за дело, он начал постоянно клевать носом. По пути из Лондона он так и не поспал, делал пометки в сценарии и сравнивал их с указаниями Макса и «Судными днями» Левина. От жары двух последних дней он лишился последних сил, а два пива сработали не хуже снотворного. После интервью на ранчо Дэн вообще заснул прямо в кафе. Даже через стену Кайл слышал храп в соседнем номере. Звучало это так, словно Дэна срочно надо было смазать.
Кайл же не торопился ложиться. Только не после того, что рассказал им Конвей и подтвердил Эмилио Агилар. Да и прошлая ночь мешала просто закрыть глаза. Снов он не запомнил, но трижды просыпался с криком, чувствуя, что к нему прикасаются маленькие холодные ручки и пытаются стащить с кровати. После третьего раза, в четыре утра, он пошел в душ.
– Блин. Хватит, – Кайл с силой провел ладонью по лицу, встал и потянулся. Налил себе еще кофе, плеснул туда бурбона. Сел обратно за ноутбук и запустил интервью Агилара с того момента, на котором заснул.
В своих заметках Макс особо подчеркнул важность ранчо Криолло, стоящего по соседству с шахтой. До появления сержанта Конвея и патрульного Хименеса, которые обнаружили тела, ныне покойный фермер Рамирез Агилар был почти что свидетелем событий, произошедших в ночь Вознесения.
Ирвин Левин встретился с ним в семьдесят пятом, но в «Судных днях» его рассказ больше походил на бред сумасшедшего. Потому фермер и не фигурировал в качестве свидетеля ни в одном официальном расследовании. Появился Рамирез и в одном из документальных фильмов, сделанных в семидесятых, но потом наотрез отказывался говорить о секте до самой смерти.
Ранчо отстояло от заброшенной шахты на две мили. Эмилио Агилар, сын Рамиреза, ждал их, чтобы дать назначенное Максом интервью. Он согласился на встречу, только чтобы защитить отца и объяснить его странные свидетельства о событиях, предшествовавших убийствам. Как и Конвей, он отказался от предложенной Максом платы. Для некоторых дело было не в деньгах.
Звук получился хороший – его настраивал Дэн:
– Мой отец часто рассказывал об этой шахте. При жизни отца тут ничего интереснее Храма Судных дней, кажется, и не было. В первый год он даже поддерживал с ними хорошие отношения. Я не очень хорошо их помню. Мне было, кажется, два, когда они появились, и, получается, пять, когда туда примчалась полиция. Но дома отец часто говорил о людях из Храма. Иногда они приходили и беседовали с ним, иногда работали на ранчо. Денники отбить, лошадей покормить, почистить. Они были молодые. Болтались тут вокруг лошадей, с отцом говорили. Они ему нравились. Девушек он жалел. Говорил, что они просто дети. Беспокоился. Помню, сказал мне и брату, как же нам повезло, что у нас есть дом и семья и нам не приходится убегать и вступать в секты.
А еще к нам заходили всякие люди и спрашивали, куда идти. Они слышали об общине, приезжали на машинах и автобусах. Отец говорил, что они чего-то ищут. Ну чего-то нового. Другие бежали. От плохих родителей. Или типа того. Он рассказывал, что встречал людей из Храма в пустыне. Отец иногда возил городских кататься по пустыне и к горам, лошади тогда у нас еще были, и там ему встречались члены Храма, иногда даже голые. Да и девушки тоже. Они еще водили с собой собак, таких, вроде волков. Немецких овчарок, хаски, каких-то здоровых дворняг.
Отец считал, что люди из секты очень странные. Всегда вежливые, дружелюбные. Но иногда они начинали читать проповеди.
– Он никогда вам не рассказывал, что именно они говорили?
– Отец называл это хиппарским дерьмом. Ну, типа, они оставили мир, который в любом случае погибнет. Что-то вроде того. Ну война, бедность, жестокость, расизм, наступают судные дни. И все признаки грядущего конца света уже были, по их словам. Вьетнам. Бунты. Бомба. Что они пришли сюда обо всем забыть. Избавиться от семьи, личности, обязательств. Освободиться от общества. Говорили, что у них появилась новая семья и новое общество, которое дает человеку все необходимое, если он избавляется от ненужного. Любой человек – бог. Даже мой отец. А он был не слишком-то религиозен и только смеялся над ними. Они искали бога в себе, чтобы самим стать богами. Звали друг друга «брат такой-то», «сестра такая-то». Называли себя детьми. И животными. Говорили, что превращаются в ангелов. Бред какой-то. Вечно были под наркотой. Отец считал, что они пьяные. По глазам видел. Дикие у них были глаза. И разговоры странные. Но на самом деле это были наркотики. Теперь-то я это понимаю. Узнал от полиции и из газет.
Но в детстве я думал, что все это довольно круто. Что рассказывал отец. Даже после убийств. Люди из Храма уходили в холмы, жгли там костры, пели и разговаривали. Там всегда были красивые телочки, по словам отца. Иногда они просто сидели и смотрели в огонь. Медитировали. Правда, так было в самом начале. А вот перед резней все изменилось.
– Как? Ваш отец рассказывал об этом?
– Да, кое-что. Во-первых, молодежь перестала приходить и ухаживать за лошадьми. Потом он поехал в город – и они там больше не продавали свои журналы и книги. Их же раньше видели по всей округе. Люди из поколения моего отца.
Тогда все подкармливали хиппи. А то люди из Храма ели всякую дрянь. Они копались в мусорных бачках на рынках и около магазинов, иногда вообще увозили их на своем школьном автобусе и на «фольксвагене». Многие жалели девушек. У этих хиппи были дети, и они тоже питались из помойки. Сестра Катерина купалась в деньгах, а ее последователи жрали отбросы.
Но через два года вся секта стала сдуваться. Все изменилось в семьдесят четвертом. А может, даже в семьдесят пятом. Отец плохо умел писать, так что никогда ничего не записывал. Иногда он встречал их в пустыне, но они начали его избегать. А еще они стали покупать оружие. Винтовки. Говорили, что охотятся. Отец нервничал, и его клиентам это тоже не нравилось. С некоторыми сектантами он познакомился в самом начале, даже считал их друзьями, но они стали его избегать. Как будто боялись чего-то. А еще появились новые люди. Он никогда точно не знал, сколько народа живет у старой шахты. Люди постоянно то приходили, то уходили
Однажды к нам пришла девушка и попросила защиты. Сказала, что они держали ее в плену прямо в шахте. Она оставила там ребенка и хотела поехать в город и вернуться за ребенком с полицией. Сказала, что ее избрали и она должна была отдать ребенка в Храм как дар. Но вот его отца она совсем не любила. И ей не давали общаться с младенцем. Она рассказала, что девушки не выбирали, от кого рожать. Что их насиловали. В секте творился настоящий ужас. Люди боялись за свою жизнь. Там построили забор, чтобы никого не выпускать наружу. Только нескольким членам секты разрешалось выходить в город, а остальным не доверяли. Они были пленниками. Дети болели, а врача привезти не разрешали.
На шахте был колодец, но не было электричества и телефона. Эту кучку старых хижин они называли раем. Трындец какой-то. Сказала, что в общине есть осведомители, что все под подозрением. Что те братья и сестры, которые пытались возразить, исчезали. Оставшимся говорили, что предатели сбежали и наврали всякого правительству, и теперь ФБР и ЦРУ охотятся за сестрой Катериной. Говорили, что беглецы хотят разрушить рай. Вообще, там царила сплошная паранойя, по словам этой девушки. Она не знала, что случилось с ее друзьями, но опасалась, что их убили и похоронили в пустыне. Она слышала всякие разговоры. Так что, когда смутьяны начали исчезать, она решила бежать. И пришла к нам, потому что это было ближе всего. Она слышала от кого-то, что мой отец – хороший человек.
Но через несколько часов после нее на ранчо пришли другие люди из Храма. Четверо, в красных одеждах. Они приехали на «фольксвагене». Спрашивали отца о девушке. Сестра как-то там. Присцилла, что ли. Она пряталась в доме вместе с мамой. Отец заметил винтовки в машине и занервничал. Он сказал, что никого не видел, что их собаки пугают лошадей, и лучше бы им уйти. Они вели себя вежливо, но отец видел, что ему не верят. Двое обошли дом и заглянули в денники, как будто это было их ранчо. Двое остались разговаривать с отцом, но он знал, что другие все обыскивают прямо у него за спиной.
А потом эта дурная девица выбежала из дома сама, вся в слезах, села в фургон, и они уехали. И больше никогда не приходили к отцу. Он говорил, что это случилось примерно за полгода до убийств.
Позже появились другие беглянки. Две девушки с детьми явились посреди ночи, и отец отвез их в город. Хотел сразу пойти в полицию, но они сказали, будто у них проблемы с законом. Вроде как весь Храм у правительства в каком-то особом списке. Типа их бы посадили в тюрьму.
– Это были Марта Лейк и Бриджит Кловер.
– Да. Но их настоящие имена он узнал позже, из газет. Тогда они были сестры такие-то.
– Сестра Гестия и сестра Эверильда.
– Да, точно. Я не знаю, скольким удалось бежать. В Храме не вели записей. Нужды не было – девушки рассказывали, что сестра Катерина читает у них в душах. Она все и всегда знала. Бред. Но если отец раньше видел кого-то из Храма по пути в долину или в Юму, то подбирал их и вез в город. Он говорил, что у них ничего нет. Только балахоны и сандалии. Ни денег, ни воды, ни еды. Ничего. Но после тех двух девушек с детьми никто из Храма уже не приходил.
Когда полиция рассказала об убийствах, отец долго плакал. Мама рассказывала. Он очень жалел детей и девушку, которых так и не нашли. Присциллу, которая пряталась у нас в доме. Сказал маме, что вся наша семья тоже в опасности. Что всех нас может убить Храм.
– Он когда-нибудь сообщал о Храме в полицию?
– Да, много раз. Об оружии, о беглецах. По ночам в пустыне слышались выстрелы. В последний год стреляли много, и он звонил в полицию. Его даже просили прекратить звонки. У них были дела поважнее кучки хиппи. И они ничего не сделали, пока не стало слишком поздно. Сюда довольно далеко ехать, и до резни они появились лишь однажды. Сказали отцу, что хиппи сумасшедшие, но безвредные. Можете в это поверить? Безвредные!
– Что ваш отец рассказывал о той ночи?
– Он испугался. Долго уже говорил, что дела там плохи, и что все нехорошо закончится. Он был прав.
– Он рассказал, как все началось?
– Он всегда говорил, что сначала залаяли их собаки. А потом заржали наши лошади. Испугались, как будто бы грозы. Мы тогда держали двух собак, и они забились под кухонный стол и скулили. Мама говорила, что псы стали выть. Выть на потолок.
За несколько месяцев до резни животные стали нервничать. Собаки Храма лаяли и выли на луну часами, пугая наших собак и лошадей. И это за две мили! Однажды отец поехал туда на грузовике посмотреть, что происходит, и увидел забор, как и говорила та, сбежавшая, девушка. Они еще колючую проволоку натянули поверху. Ну чисто тюрьма. А внутри сходили с ума собаки. Отец тогда не увидел никого из Храма. Только собаки лаяли и бегали около забора, как будто хотели выбраться. Но самым странным был туман. Шел дождь, луны не видать, а шахту полностью скрывал грязный туман, растянулся аж на милю, наверное. Желтый и густой. А над крышами хижин воздух дрожал, по его словам, как будто мерцал от жары. Свет нигде не горел. Ни одного костра. Ничего. Виднелись очертания хижин и забор, и лаяли собаки из тумана. Он опускался как будто из дыры в небе.
Полиция сказала, что это не туман, а дым от их очага, да только огонь в Храме не горел. Отец там был и сам все видел. А вот полиция ничего не видела, так откуда им знать, что это был за дым? Но отец так и не подошел к шахте из-за тумана и дрожащего воздуха. Остался на дороге.
И то же самое случилось той ночью. Это был примерно четвертый раз, когда родители услышали собак. И лошади снова сошли с ума. Отец поднялся на холм и сказал, что там снова туман. А потом услышал выстрелы. Лай, крики. Он спустился и позвонил в полицию Юмы. Сказал, чтобы они поторапливались, потому что Храм катится в тартарары. Было около одиннадцати, стреляли, и отец решил, что это пожар. А ведь там были дети. Он сказал все, что мог, лишь бы полиция приехала. Он ведь понятия не имел, что там происходит, но ясно же, что ничего хорошего.
Отец снова поднялся на холм и ждал, пока не появятся огни полицейской машины. Желтый туман к тому времени уже поблек. Примерно через час он снова позвонил и сказал, что больше не стреляют. Только собаки лают и скулят, как будто серьезно напугались. А еще он сказал, что собаки поднялись в небо. И двигаются в сторону от шахты. Прямо так и сказал.
Потом с ним беседовали журналисты и написали, что он видел НЛО. Он никогда такого не говорил. Но с этого пошли слухи про инопланетян. А полицейские винили отца. Типа он усложняет им работу, травит прессе всякие байки. И то же самое с этими «Судными днями» и фильмом. Все трындели, что отец видел НЛО. Поэтому он больше ни с кем, кроме нас, о Храме не разговаривал. Если бы он был жив, то и с вами говорить бы не стал. Переживал из-за того, что журналисты все переврали и выставили его идиотом. Именно поэтому я согласился с вами встретиться. Я хотел все прояснить. Мой отец был хороший человек.
Кайл переместился на кровать. Лег, оставив ноги на полу. Протер глаза. Нужно поспать. Люстра горела. Свет в ванной тоже. Лампочка Макса сияла на тумбочке, как ядерный реактор. Мелькало изображение на экране телевизора. Он окружил себя светом, как испуганный ребенок. И, пока не вспоминал о кошмарах, чувствовал себя круглым идиотом.
Он совершенно измучился, но не хотел спать. Чуть-чуть подремать? При свете? Тогда завтра все будет нормально. Дэн в соседнем номере. Это же просто сны…
Хижины распались в прах. «Мое». Вдалеке виднелись линии и столбы забора на выбеленной равнине, там, где клубился туман. Птицы дергались в пыли на земле. Одинокие и жалкие, их тонкие крики повисли в воздухе.
Он развернулся и побежал туда, где лаяли собаки. Никаких псов не нашел, но от приглушенных криков детей, отзывавшихся на птичий писк, споткнулся и, пошатываясь, пошел к деревянному сараю, где в маленьких колыбелях лежали младенцы. Но добраться до здания так и не смог. Онемевшие ноги не шли между деревом и ржавчиной, по шахте, ферме, всему сразу и одновременно. По пустоши.
Неожиданно раздался жуткий визг свиньи, и Кайл упал, прижавшись к земле. Животное безумно молотило копытами по деревянному полу маленького домика с четырьмя ало мерцающими окнами. Здание дрожало.
Он заплакал и взмолился, чтобы ему не дали увидеть, что там внутри, но тут же обнаружил, что смотрит через створное окошечко. В доме были черно-белые фотографии Марты Лейк и Бриджит Кловер и других юных бородатых рябых лиц, которые он раньше никогда не видел. Они валялись на большой кровати, прикрытой бархатным пологом цвета гнилого винограда. Там кто-то лежал, но он видел только маленькую головку без волос. У дальней стены стояли другие сектанты, преклонив колени, лицом к стене. Они спрятались от черного дождя, который сек сухую землю, принося с собой пепел и дым далекого пожара. Тот поднимался к грязному небу, на которое Кайл не смел поднять глаза.
Он искал ворота, чтобы убежать. «Я просто снимаю фильм», – улыбнулся, стараясь не плакать, как маленький неряшливый ребенок с грязными ногами, которым и был. Только перед выходом стояла безмолвная фигура в черной сутане, и он не видел лица под капюшоном. Она держала на поводках двух собак, но те на самом деле были людьми с расцарапанными лицами. Люди-псы лаяли и хотели броситься на него.
Горячие капли кровавого дождя бились о кожу. Под ногами валялись мертвые птицы, чьи черные перья шевелил ветер с копотью. Вместо голов у них были черепа. Клювы широко распахнуты. Женщина в капюшоне визжала, как свинья.
Что-то попыталось пробиться через ворота. Он слышал, как когти скребут по дереву. Что-то хотело попасть внутрь, к нему. Он закричал…
…и проснулся, глядя в белый потолок. Сел. Увидел инструкцию по эвакуации, висевшую на двери, посмотрел на мерцающий телевизор, стол и ноутбук, свой рюкзак, звуковое оборудование. Номер в мотеле. Он лежал на кровати. Кайл потянулся и посмотрел на часы: четыре утра. Стащил пропитавшуюся потом футболку и бросил на пол. Снял носки и джинсы. Поплелся в душ. Надо поспать. Еще два съемочных дня – и все закончится. Все.
Он посмотрел на стены ванной: чисто.
Включив горячую воду, он решил больше никому о снах не рассказывать. Дэну и так хватило.