Белая ночь Четырнадцать
Медная шахта «Блю Оук», пустыня Сонора, Аризона. 19 июня 2011 года. 14.00
– Мне кажется, что я на другой планете. Здесь все чужое. Растения, цвета, небо, скалы, даже воздух. Сегодня тридцать восемь градусов по Цельсию. Самая жаркая часть дня миновала, но я все еще чувствую, как из меня испаряется вода. А ведь еще только июнь. В разгар лета тут будет сорок три градуса. Возникает вопрос: кто может по собственной воле здесь поселиться? 311 000 квадратных километров, одна из самых больших пустынь Северной Америки. Тут можно разместить всю Великобританию, и у вас еще останется сто тысяч квадратных километров песка.
Сонора занимает огромные территории Мексики, Калифорнии, Аризоны и Нью-Мексико. Здесь один из самых уединенных уголков во всей Америке. Здесь за вами никто не следит. Возможно, именно поэтому сестра Катерина перенесла сюда Храм Судных дней в начале 1973 года.
После пятимесячных скитаний по Калифорнии она объявила, что ей было второе видение о новом убежище для Храма: заброшенной медной шахте в пустыне. Считается, что об этом ей рассказал один из байкеров, у которых секта покупала наркотики в Лос-Анджелесе. В этом районе банды контрабандой вывозили из Мексики наркотики и нелегальных мигрантов. Это пограничная зона.
Дэн оторвался от видоискателя:
– Чувак, извини, но крыша очень сильно отсвечивает. Нужно камеру передвинуть. Примерно на шесть футов правее. Давай быстрее. Свет сейчас дает такой красноватый оттенок на ту стену, и это круто. Шевели задницей!
– Тут?
– Отлично. Продолжай про границу или про что там. А я пока небо сниму.
Кайл вернулся к сценарию, валявшемуся в песке, и продолжил наговаривать текст, пока Дэн брал крупные планы сохранившихся зданий.
– Ага. Так. Это пограничная зона. Место, где перевозят необычные грузы, незадекларированные, где идет неучтенный трафик, а к северу отсюда очень не любят гостей. А еще это место, где за последние сто лет забросили множество городов и предприятий. От них остались одни руины. Как эти, например: «Блю Оук». В тридцати километрах к востоку от Юмы, в стороне от трассы номер 8, в местечке Фортуна Футхиллс стоит заброшенная медная шахта. Последний раз ее использовали по назначению в сорок шестом году. До семьдесят третьего года она пустовала. А потом в ней появились новые люди. Странные люди. Таких странных тут не видели ни до, ни, наверное, после.
Первые адепты Храма Судных дней заняли эти развалины зимой семьдесят третьего года. Из первоначального состава с сестрой Катериной остались лишь четыре человека. Но за следующие несколько лет к ним пришли многие – она искала людей по всему Лос-Анджелесу. В момент расцвета секты, в начале семьдесят четвертого, в этом уединенном уголке мира жили более сорока мужчин, женщин и детей. Именно тогда тут появились и ранее судимые братья Белиал, Молох и Ваал, ставшие ядром новой ячейки Семерых. Их имена, как и имя их предводительницы, теперь покрыты позором. То же, что случилось с другими последователями культа в 1975 году, привлекло внимание всего мира к «Блю Оук»…
– Ты закончил?
– Да. Попрошу лейтенанта Конвея провести нас по месту преступления. Надо бы подсветить этот сарай, который храм. Сэкономим время.
Света здесь было гораздо больше, чем на ферме в Нормандии, и, несмотря на небольшую глубину резкости в домах с целыми стенами, Дэн мог снимать с распахнутой диафрагмой и обойтись без дополнительного света, если только внутри не было движения.
– Хорошо. Штатив?
Кайл дернул плечом:
– Думаю, при второй съемке. Сначала сними камерой на плече. На ходу.
Вообще, они не любили фильмы, снятые с рук, но такой эффект мог придать материалу некоторое разнообразие.
Дэн согласно кивнул и нахмурился, прикидывая технические детали.
– И еще, – тихо сказал Кайл, – я рад, что ты со мной. Честно.
– Только следи, чтобы Конвей на змею не наступил, – сказал Дэн и вернулся к камере.
Кайл сделал из бутылки такой глоток, что пластик смялся в его ладони, и пошел к лейтенанту, который стоял к ним спиной, не проявляя никакого интереса к съемке. Сняв солнечные очки, он равнодушно смотрел на рощицу мертвых деревьев.
Кайлу очень хотелось спросить, как человек с такой светлой кожей всю жизнь провел здесь, где солнце сжигает землю, превращая в пыль. Мармеладного цвета веснушки пятнали лицо и толстые руки, местами наливались чернотой, как будто подгорев. Между ними и многочисленными родинками проступала ярко-розовая кожа. Остатки коротко подстриженных волос, потемневших от пота, торчали из-под бейсболки с логотипом «Аризона Даймондбэкс» и когда-то, наверное, были по-гэльски рыжими. Ресницы так и остались бледно-оранжевыми. Шотландец или ирландец, приспособленный к холодному климату Северного полушария. Казалось, что в любой момент его может хватить инфаркт. Насквозь мокрая рубашка с короткими рукавами топорщилась на круглом животе, а форменный галстук больше походил на удавку.
Когда они впервые увидели старого полицейского – тот выбрался из огромного «линкольна» и вразвалочку пошел к ресторанчику в Юме, – то чуть не расхохотались. Под черными штанами, натянутыми чуть не до подмышек, виднелись белые спортивные носки над начищенными черными туфлями. Но, стоило ему войти в кондиционированную прохладу, смеяться сразу расхотелось. Жесткий изумрудный взгляд быстро заставил Кайла и Дэна относиться к лейтенанту серьезно.
И здесь, в шахте, отставной полицейский так и остался загадочным, таинственным, а его холодные глаза, казалось, застыли в вечном прищуре опухших век. Этот взгляд не позволял Кайлу расслабиться и не выдавал ни единой мысли лейтенанта Конвея. По пути сюда он почти не говорил – так, отпустил пару замечаний о дороге и погоде. Быстро, без всяких эмоций и только в ответ на бесплодные попытки Кайла завести беседу. Сказал, что ему нравится Тони Блэр. «Дело-то всегда в нас, а? Мы с миром разбираемся», – единственная фраза, которая сходила за мнение, из тех, что Конвей произнес за время их знакомства. Кайл чувствовал себя неуверенно рядом с ним, казался себе неопытным юнцом. Дэн лейтенанта просто побаивался.
– Похоже на декорации к вестерну, – сказал Кайл, кивнув в сторону тонких черных деревьев. И тут же пожалел о своих словах.
Бывший коп ничем не показал, что их слышал.
– Такие же, как тогда, – наконец сказал Конвей самому себе или, может, Кайлу.
– Простите?
– Пустынное железное дерево.
– Вот те деревья?
– В пустыне идет сильный дождь. Большинство людей об этом не знают. Даже летом. А эти деревья забирают все. Идет дождь, они цветут. В этом году выпало восемь дюймов осадков. А они стоят, как зимой, – детектив развернулся и ушел, оставив Кайла смотреть на пыльные черные ветки, старые, напоминающие скелеты. Многие из них валялись под ногами, на цементного цвета песке.
– Смотри.
Кайл послушно посмотрел. Конвей указывал пухлой ладонью на какую-то траву, напоминающую засохшие помидорные кусты.
– Чертов коготь. Должен цвести. А это каллиандра. Летом они очень красивые. Ярко-розовые цветы. Но не здесь, – Кайл увидел мертвые кусты и папоротники, но никаких цветов. Покосился на Конвея, который рубанул ладонью воздух. – А где карнегия? Видишь? Вперемешку с креозотовыми кустами. А вот те маленькие желтые деревья – это пустынная акация. В шестидесяти футах. Видишь?
– Ага, – Кайл тяжело вздохнул. Он ненавидел людей, которые сразу начинают играть на камеру, но человек, полностью к съемкам равнодушный, его тоже не радовал.
– Прямо за этой изгородью начинается пустыня. Она полна жизни. Не слушай тех, кто говорит другое.
Кайл посмотрел на остатки изгороди, сложенной из старых шпал, и дальше, где в серой пыли виднелась зелень и какие-то яркие точки. Нахмурился, по-прежнему ничего не понимая. Пот с бровей жег глаза. Промокнув лоб, он снова услышал Конвея:
– А там, где мы стоим, все мертво. Ничего не растет. Как в семьдесят пятом. – Лейтенант облизал тонкие губы. Стащил бейсболку, вытер ладонью пятнистую лысину и надел бейсболку обратно. – Здесь нет ничего. С семьдесят пятого.
Кайл с новым интересом посмотрел на землю. Потом показал на длинное строение в тени мертвых деревьев:
– И вон те деревья тоже.
– Это мескито. Когда-то они были зелеными.
– Сложно поверить, что здесь кто-то жил.
– Два года. За два года они убили это место.
Конвей прошел к Дэну и велел:
– Давай снимать на дороге.
На территории стояло восемь зданий. От чего-то вроде склада с высокой плоской крышей до маленьких хижин. И еще один длинный сарай. Белая глина на стенах засохла и отваливалась, обнажая красный кирпич.
Железо на крышах – там, где сохранились крыши, – выгнулось и покраснело от ржавчины. Кое-где виднелись голые черные балки, изъеденные затейливыми ходами насекомых. Крылечки засыпало серой пылью и мертвой травой. Остатки забора клонились к земле.
– Готов? – спросил Кайл у Дэна.
С Дэна катился пот, массивная грудь тяжело вздымалась под тяжестью камеры:
– В некоторых домах может быть темновато. В первом я свет поставил, а потом придется его перенести.
– Отлично.
Яркий свет заливал внутренность длинного белого дома, у которого они стояли.
– В ту ночь вы сначала пошли в это здание? – спросил Кайл у Конвея.
– Да.
Дэн поудобнее переместил камеру:
– Лучше всего мне идти позади мистера Конвея. Что скажете?
Кайл кивнул и вернулся к старому полицейскому:
– Мистер Конвей. Можем пробовать столько раз, сколько будет надо… – Он хотел продолжить, но его, очевидно, не слушали. Полицейский просто смотрел в дверной проем – так же, как до этого смотрел на мертвые деревья.
– Сержант Мэтт Конвей был первым представителем полиции, который оказался здесь 10 июля 1975 года, – сказал Кайл из-за левого плеча Дэна. Камера изучала профиль старика, глядевшего внутрь здания. – Мистер Конвей, расскажите нам об этой ночи. Все, что помните.
Лейтенант посмотрел на Кайла как на английского полудурка, а потом отвернулся:
– Я помню все. Такие ночи не заканчиваются.
Кайл бросил взгляд на Дэна, который скалился за камерой.
– В десять пятьдесят на станцию в Юме поступил звонок. Мужик с ранчо в пяти милях к западу отсюда услышал выстрелы. Его звали Агилар. Он умер. Здесь живет его сын. Эта земля ему тоже принадлежит. Надеюсь, у вас есть разрешение на съемку?
Кайл кивнул. Дэн подавил смешок.
Конвей повернулся к камере спиной и указал куда-то на дальний конец долины:
– Звук прошел по всей территории и донесся до ранчо. Там все слышно, как будто это совсем близко. В шахте не было телефона. Они его обрезали. Но Агилар сказал, что слышал выстрелы. Близко. По звуку понял, что это винтовка. Он вышел из дома и поднялся на холм. Сказал, что увидел туман. Желтый. И собаки лаяли. Он еще кое-что добавил про собак, и сейчас это звучит чертовски глупо, но тогда, стоя прямо здесь, где вы сейчас, я тоже все слышал.
Конвей сделал несколько шагов в сторону большого белого дома, и Дэн повел камерой за ним. Старый полицейский вздохнул и положил руки на пояс. Оператор вопросительно взглянул на Кайла, и тот жестом велел ему продолжать.
Прошла минута.
– Позвонили мне в машину. Номер 27. Так что мы с Хименесом, моим напарником, выдвинулись сразу после одиннадцати. Стоило съехать с шоссе, и нам больше ни одной машины на глаза не попалось. Здесь никого не было, кроме Агилара на своем ранчо и этих чертовых хиппи. Мы немного поплутали по дорогам и увидели дым. Что-то вроде тумана, только грязно-желтый. Остатки. Как будто он уже уходил. Я решил, что это пожар. Но было тихо, только собаки лаяли. Ни лягушек. Ни кактусовых сычей. Никого. В пустыне шумно ночами. Но не здесь. Только собаки и те поодаль. Как будто они были выше нас и где-то к северу. Вот только к северу отсюда нет никаких холмов. Я так и не знаю, где были эти собаки. Агилар сказал, что хиппи держали несколько собак, которые дико выли. Но после этой ночи он больше ни одной не видел. Клянусь, я был уверен, что они где-то у меня над головой. Как будто в небе. И лай все отдалялся. – Тут Конвей как будто застеснялся того, что говорил: – Ну, пустыня кого угодно может обмануть. В общем, мы приехали сюда в полной темноте. Ни огонька. По ночам они жгли костры и керосиновые лампы. Агилар рассказывал. Электричества тут нет. Видите, там большой очаг. Но, когда мы приехали, было совершенно темно. Очаг остыл.
Хименес осторожно пошел к этому дому. Он был ближе всего к нам и самый большой. Двери были открыты. Я помню, как он шел через этот туман с фонариком. Как зашел внутрь. И вдруг развернулся и побежал к машине. И когда я увидел его лицо, то понял, что нас ждут проблемы.
Он сказал: «Звони врачам, вызывай подкрепление, у нас тут раненые, а может, и убитые». Я позвонил. Потом взял винтовку, а Хименес дробовик, и мы вернулись в здание. До прибытия подкрепления оставалось не меньше получаса, так что спешить нам было некуда. Мы зашли внутрь медленно. Вот отсюда.
Конвей замолчал и вступил на крыльцо длинного белого здания. Присел под пустым оконным проемом слева. Сделал вид, что у него в руках фонарь.
– Хименес шел с другой стороны, – он показал на окно справа, – я крикнул «Полиция!» и ничего не услышал. Ни звука. Мы не могли обойти здание и посмотреть с другой стороны, потому что нас увидели бы из тех домиков. Сначала нужно было убедиться, что здесь чисто. Осматривать их по одному. Так что я посветил фонариком в окно. Вот так. Внутрь и вниз. – Конвей опустил руку и прикоснулся к ломаной оконной раме. – И я увидел тела. Сразу насчитал пять штук.
Он выпрямился и шагнул в комнату.
Дэн, а потом Кайл медленно последовали за ним. Слой грязи покрывал доски, прогибающиеся под тремя парами ног. Внутри валялись мятые пивные банки, пустые пакеты и стоял густой запах мочи.
Здание делила пополам белая деревянная стена, сквозь открытую дверь в которой виднелась чернота.
– Тут лежали маты. И пять тел на них. На них были эти хламиды, в которых они появлялись в городе. По полу текла кровь. Двое стояли на коленях, как будто молились. Остальные попадали. Кровь уже потемнела и начала густеть, то есть их убили незадолго до того, как мы приехали. Прошло, может, около часа. Я принялся осматривать тело, вел фонариком снизу вверх и увидел перерезанное горло. Голова свалилась вперед, глаза жертвы были закрыты, но разрез шел до самого уха.
Конвей шумно выдохнул:
– Все пятеро, в ряд. У четырех росла борода. Они смотрели в стену. Как будто их так расставил тот, кто убил. И непохоже, чтобы они сопротивлялись. Руки были не связаны.
Он помолчал с закрытыми глазами. Кайл услышал, как Дэн сглотнул, и вдруг почувствовал симпатию к старику, а заодно ощущение вины за то, что он заставляет его вспоминать.
Лейтенант собрался и двинулся к стене.
– Они жили сзади. Во второй комнате. Там были матрасы, старые одеяла, книги. И все. Мы пытались не наступать в кровь – это же было место преступления. Так что на цыпочках обошли тела и двинулись дальше. Во второй комнате было чисто. Никого. Только пять трупов в первой комнате. И еще я почувствовал запах. Как будто до этого у меня отключилось обоняние, и я полагался только на зрение и слух. Но тут спросил: «Ты это чувствуешь?» Хименес кивнул. Он сказал, что это труба лопнула, а я, помню, думаю, здесь же нет канализации. Но точно несло дерьмом, грязной водой и как будто здесь кто-то умер, причем задолго до тех хиппи. И вонь шла не от жертв. Нет, сэр.
Они с радостью вышли наружу. Ирвин Левин не писал в своей книге о запахе разложения. Несколько секунд после слов Конвея Кайл не чувствовал под собой ног. Он вдруг показался сам себе уязвимым и хрупким. Обычно с ним такое случалось при потере контроля над ситуацией. Но сейчас все его долги или невозможность снять фильм за двадцать фунтов были ни при чем. Его волновала собственная безопасность и психическое здоровье, которое сдавало перед таким совпадением, жуткой синхронией, крывшейся в невинном признании лейтенанта. Кайл посмотрел на Дэна и понял, что не одинок в этих чувствах.
Конвей снова отвернулся от камеры и посмотрел в пустыню. Дэн быстренько заснял его сбоку.
– Мы не знали, что среди убитых была их предводительница. Никто не знал, пока не появились эти, из убойного отдела. Сестра Катерина. Это было ее большое тело в середине, она упала и опрокинула двух других. Я, помню, подумал еще, что, если бы она не упала, так бы все и стояли на коленях. Четверым перерезали глотки, а ей отрубили голову.
С места убийства они в неуютной тишине, которая, казалось, очень подходила Конвею, перешли во второе здание, стоящее под углом сорок пять градусов к первому. Ржавый железный навес рухнул на крыльцо. Поддерживавшие его тонкие деревянные столбики создавали впечатление, что все здание валится набок. Белая штукатурка или краска слетела с внешних стен, обнажив старые кирпичи. Крыша загибалась наверх, словно на банке сардин.
– Здесь мы нашли детей. Мы сразу не зашли и сначала посветили на дверь фонариком. Она была заперта снаружи. Но внутри что-то двигалось. Наверное, собаки. Мы крикнули и услышали в ответ какое-то хныканье и вой. Точно собаки. Я подумал, что убийца запер их из-за шума, который они подняли. Поэтому мы решили вернуться сюда позже, потому что здесь безопасно, а собаки на месте преступления нам не нужны. Но я уже пошел к следующему домику, а Хименес посветил фонарем внутрь.
Конвей медленно подошел к маленькому окну сбоку здания.
– Он посмотрел на меня. Видок у него был похуже, чем когда мы нашли дохлых хиппи. Он сказал, что там внутри дети. Мне пришлось посмотреть самому, и там правда были дети. Пятеро. Четверо сидели на полу. Очень грязные, с длинными волосами, но в нормальной одежде. А один, которому было около двух лет, стоял и смотрел прямо на меня. Двое грязных детишек в ужасе прижались друг к другу, а двое других выглядели просто сумасшедшими. Но маленький блондин походил на ангела. Огромные синие глаза. И он был чистый. И голый. Дрожал весь. И это было странно – другие-то были грязные с ног до головы. Он просто стоял посреди комнаты и смотрел на меня. Я решил, что он в шоке. Я спросил, все ли с ними в порядке, но никто не ответил. По крайней мере здесь было безопасно, так что мы пошли к другим зданиям.
Конвей сделал паузу и опять вытер лысину. На этот раз белоснежным носовым платком.
– Может быть, нам прерваться, – спросил Кайл.
Конвей кивнул.
– В этом доме мы нашли убийцу. Брата Белиала. Хотя тогда мы не знали его имени.
Это было самое маленькое из сохранившихся зданий, какой-то сарайчик для инструментов.
– Дверь была закрыта, но внутри кто-то молился. По крайней мере это звучало как молитва. И он не замолчал, когда мы позвали его. Так что дверь Хименес выбил и посветил внутрь фонарем. Прямо на его лицо. Которое я никогда не забуду.
Он был бородатый, в грязной хламиде. Стоял на коленях. Одежда по цвету практически сливалась с деревом, так что мы видели только его лицо. Совершенно дикое. Волосы дыбом. И глаза. Как будто он смотрел сквозь нас. У наркош такой же взгляд. И он сидел там и говорил сам с собой. Или с богом – не знаю. Он не реагировал. А руки у него были в крови. И запястья тоже. И мы одновременно подумали, что этот идиот вполне может оказаться убийцей. Так и вышло..
А рядом с ним лежал длинный нож. Заляпанный кровью до такой степени, что мы сразу смекнули, что это и есть орудие убийства. Очень старый. Я подумал было, что это мачете. Такие у мексиканских наркодилеров, так что мы их частенько видали. Но потом я заметил, что он куда длиннее и тоньше. А за ним стоял автомат. Он мог нас обоих убить. Но не стал. Я все время спрашиваю себя почему?
– Как по-вашему, почему он вас не тронул?
– Думаю, с него было достаточно на тот день.
Конвей вышел из домика.
– Мы надели на него наручники, на ноги и на руки, и положили на землю. Прямо здесь. Чтобы его видеть, – он прочертил полосу в пыли ногой, – и тут мы разделились. Чтобы работать побыстрее. И подозреваемый у нас уже был. Я проверил те три здания к западу, а Хименес – остальные три к востоку. Вот там я нашел арсенал, – лейтенант показал на развалившийся домик без крыши, – он был заперт, но я сорвал замок. Оружия там было столько, что можно было целую войну устроить. А в остальных двух лежали книги. Все одинаковые. «Книга сотни глав», в коробках, как будто они хотели ее в магазин отправить. Хименес нашел склады с лекарствами и едой. И наркотики. Двадцать граммов кокаина, около того марихуаны и целую коробку таблеток. Это оказался тенамфетамин, его тогда в Голливуде любили. Здесь такого не было.
Конвей медленно вернулся к грязной черте, которую провел ботинком.
– Я вернулся посмотреть на подозреваемого. Он так и лежал тут, ныл о старых друзьях и еще о чем-то. И тут меня позвал Хименес. Я обернулся и увидел его фонарь.
Конвей двинулся прямо на Кайла с Дэном, глядя вперед и вспоминая ту давнюю ночь:
– Так что я пошел туда, и Хименес крикнул: «Тут четыре трупа! У забора!» В семьдесят пятом изгородь из рабицы была еще цела. Более того, она была в два раза выше, а поверху они пустили колючую проволоку. Чтобы никто наружу не лез, как те четыре дурака, которых мы нашли на земле. Кажется, они пытались выбраться. Изорвали себе руки. У всех пулевые ранения на спине и ногах. Вот только странное дело: главные ворота были открыты, когда мы подъехали. Что же, подозреваемый перестрелял своих братьев и сестер, распахнул ворота, а потом пошел и заперся? Зачем? Чтобы собак выпустить? Мы их так и не нашли. Другой причины я не нашел.
Конвей остановился примерно за двадцать футов до остатков забора. Вытер лицо платком.
– Боже. Тут лежали четыре тела. Выглядели они очень плохо. В них стреляли на бегу, и только один умер на месте. Врач из всех выковырял пули. У одной девчонки в спине их оказалось целых три. Все из автоматов. Того, который мы нашли рядом с убийцей, и еще два мы обнаружили потом, они лежали в главном здании, где зарезанных нашли. А на этих трупах вдобавок были следы укусов. На лице. Шее. Плечах. Наверное, собаки? В них стреляли, чтобы обездвижить, а потом отдали на растерзание псам?
Конвей молча смотрел на забор, в очередной раз переживая события тридцатишестилетней давности.
Лейтенант присел на крыльцо главного здания. Камера вернулась на штатив для второй съемки. Небо пустыни пылало. Солнце садилось за далекие горы и красило небо в пурпурный цвет с розовыми и синими полосами. Горизонт потихоньку темнел. Кактусы за забором превращались в черные силуэты, в задник из мультфильма про койота и бегуна по дорогам или к голливудскому вестерну.
Дэн вставил последний аккумулятор в фонарь.
– Когда мы все осмотрели и засунули подозреваемого в машину, как раз подоспело подкрепление. Три сержанта, два лейтенанта. И журналисты. Они прослушивали полицейскую частоту. А еще тут наслушались разговоров, которые вели офицеры на месте преступления, так что вот вам и источник всех безумных историй в прессе. Домыслы сплошные. Тогда же сделали те знаменитые фотографии: тела, лежащие у проволоки, и брат Белиал в машине, говорящий сам с собой.
Конвей устало понурился:
– К утру тут было шестьдесят человек. Троих стошнило прямо у забора, царил хаос. Улики уничтожали, следы затаптывали. Понаехали копы из Феникса и Юмы. Никто даже место преступления не оцепил. Мы не привыкли к таким крупным делам. Люди разволновались.
Ночью из Феникса прибыли двое. Из отдела по расследованию убийств. И патологоанатом. Все как-то успокоились. Они быстро подтвердили то, что мы с Хименесом сразу поняли: никаких следов борьбы. Те пятеро в главном здании, которое они звали храмом, не сопротивлялись. Столичные копы надели трупам на руки пластиковые пакеты, чтобы сберечь то дерьмо, которое могло остаться под ногтями. Больше нам ничего о причине смерти не сказали вплоть до самого вскрытия в Фениксе.
Четверых у забора расстреляли из трех автоматов, в спину, на бегу. Так что орудовал не только Белиал. Это мы узнали потом, от врачей. Двое из тех, с перерезанными глотками, тоже стреляли в этих дураков. Брат Молох и брат Ваал. Мы нашли их отпечатки на автоматах. Они убили четверых, а потом просто сели и подставили шеи под нож.
У тех, кто лежал у забора, остались раны на руках. При сопротивлении такие получаются. Нам через неделю сказали. Мы думали, что это от колючей проволоки, но ошиблись. Так высоко никто не долез. Наверное, они защищались от того, что их кусало. И это были не собаки. И не пустынные пумы. Следы остались от человеческих зубов. Они истекли кровью. Но детективы так и не нашли ни того, кто их кусал, ни что это было, если не укусы. Они сошлись на версии, что сектанты пустили в ход какое-то костяное оружие. Мне так не кажется.
Конвей сделал очередную паузу и снова посмотрел на мертвые деревья. Кайл кашлянул:
– Вы, наверное, видели много неприятного при исполнении служебных обязанностей, мистер Конвей. Вы довольно поздно стали детективом. Наверное, вам попадались дела, которые не имели смысла. Которые так и не раскрыли. Необъяснимые дела. У вас за плечами сорок лет работы в полиции, опыт, профессиональные инстинкты. Как по-вашему, что здесь произошло?
– Мне часто задавали этот вопрос, и я всегда отвечал одинаково. Вот только меня никто не слушал. Всем нужна какая-нибудь сверхъестественная дребедень, НЛО и прочее колдовство. Что-нибудь впечатляющее. Давай-ка я расскажу тебе немного о полицейской работе, сынок. Мы имеем дело с самыми худшими представителями человечества. День за днем. Вот и все. Здесь просто жили идиоты. Сумасшедшие. У них были наркотики, оружие, Библия и черт знает что еще. Они жили в каком-то своем мире, на который и тебе, и мне, и любому нормальному человеку было бы наплевать. Они не уважали никаких законов, кроме тех, которые выдумала их главная. Они позволили себя убить просто потому, что она так хотела. Сестра Катерина лгала этим бедным хиппи и манипулировала ими. Они накурились, поехали по фазе и перебили друг друга. Сестра Катерина – самый безобразный человек, о котором я когда-либо слышал. Вы понимаете? Безобразный. Я, кажется, больше никого таким словом не называл. Она была настоящей мразью. Заставляла людей жить как дикари. Они срывались друг на друга, сходили с ума, а рядом валялась целая гора стволов. Это все было неизбежно. В Лос-Анджелесе такое уже произошло со стариной Чарли Мэнсоном. Произойдет и еще где-нибудь. Не нужно быть фэбээровцем или психиатром, чтобы понять, что тут случилось. Они съехали с дороги, и их намотало на колеса.
– А туман, который вы видели с напарником? И собаки? – Кайл кивнул за камерой.
– Сынок, некоторые зацепки так и удается объяснить, – покачал головой Конвей. – Пустыня может сыграть с тобой злую шутку. Акустика. Атмосферные явления. Я тут всю жизнь прожил, а до сих пор всего не знаю.
Конвей замолчал на минуту и закрыл глаза.
– Гораздо сложнее было объяснить следы. Большинство затоптали патрульные, включая и меня с Хименесом. Но какая разница? Здесь столько народу бегало, все равно бы ничего не осталось. Но следы, которые остались в крови, криминалисты засняли. И у забора. Следы были длинные. Костяные.
У Кайла в горле встал комок.
– Следы укусов… вы полагаете, что они не были нанесены оружием?
– И следы когтей на плечах мертвецов. И запах гнилого мяса. И рисунки на стенах. Мы так и не узнали, что это. Криминалисты сфотографировали каждый сантиметр здания, где мы с Хименесом нашли тела. Я тогда на стены внимания не обратил, но потом видел снимки. Сейчас все исчезло. Солнце. Ветер. Почти сорок лет прошло. Все давно стерлось.
У Кайла похолодел лоб, и голос внезапно сделался высоким. У Дэна напряглись плечи.
– Рисунки? Именно рисунки – не символы?
Левин упоминал только об оккультных и сатанинских символах, намалеванных на стенах храма. А единственные фотографии с места преступления появились лишь в третьем издании «Судных дней», и там были только аэросъемка шахты, кровавые пятна на полу храма, тела, сваленные у забора, и худое бородатое лица брата Белиала, виднеющееся из полицейской машины, – весь материал снял какой-то предприимчивый журналист в ночь после убийств.
– Хиппи рисовали какую-то хрень без кожи. Суда не было, так что фотографии должны храниться в полицейском архиве. Мне бы не хотелось снова их увидеть. Очень жуткие они были. Пресса целый год завывала, что это сатанинский ритуал. С человеческими жертвами. Народ до сих пор в это верит. – Конвей подмигнул. – Но я так смекаю, что некоторые говнюки вовремя сумели отсюда смыться. Белиал, Молох и Ваал, конечно, кого-то убили. Но не только они одни. Нет, сэр. Кто-то еще из этих шлепнутых постарался. Пустил в ход зубы, а потом сделал ноги. Тут все сошли с ума задолго до того, как мы появились.
Дэн посмотрел в пустыню, от которой не могли отвести глаз Конвей и Кайл. Все вместе они почувствовали, как вечерняя прохлада иголочками покалывает их обожженные солнцем руки и лица.