1.
Песня к главе «Disfruto - Carla Morrison»
Май на юге Франции пахнет чудесно. Воздух здесь густой, сладкий, пропитанный ароматом разогретой хвои, морской соли и цветущего жасмина, который, кажется, проникает даже под кожу, оседая там невидимой пыльцой.
Я стояла на коленях прямо на рыхлой, влажной земле, не боясь испачкать подол легкого домашнего платья и чувствовала, как солнце целует мои плечи, оставляя на смуглой коже горячие следы. Для кого-то грязь под ногтями была признаком неопрятности, для меня же это был единственный способ почувствовать связь с реальностью, заземлиться, ощутить пульс жизни, который бьется в каждом корешке, в каждом стебле.
— Илинка, дорогая, ты слишком глубоко сажаешь этот пион, — мягкий, бархатистый голос мамы вырвал меня из медитативного транса. — Ему нужно дышать, милая. Не хорони его заживо.
Я подняла голову, смахивая непослушный, иссиня-черный локон, который выбился из небрежного пучка и щекотал щеку. Мама стояла надо мной, прекрасная в своей неувядающей элегантности: даже в садовых перчатках и соломенной шляпе с широкими полями она выглядела так, словно сошла со страниц глянцевого журнала шестидесятых годов. Но в ее темных глазах, всегда излучающих тепло, сегодня плескалась едва уловимая тревога, которую она пыталась скрыть за легкой улыбкой.
— Пион молочноцветковый, — прошептала я, с любовью касаясь нежных, еще не раскрывшихся бутонов, готовых вот-вот взорваться карминово-красным цветом. — Он сильный, мам. У него мощная корневая система. Если посадить его слишком мелко, он высохнет от этой жары. А в глубине... в глубине всегда есть влага.
Я осторожно утрамбовала землю вокруг стебля, чувствуя пальцами прохладную, жирную текстуру почвы. Ботаника научила меня главному правилу выживания, которое, как оказалось, применимо не только к растениям: чтобы выжить под палящим солнцем, нужно иметь крепкие корни, уходящие во тьму.
— Ты упрямая, — мама рассмеялась и этот звук был похож на перезвон колокольчиков, висящих на нашей веранде. Она присела рядом на маленькую скамеечку, протягивая мне секатор. — Вся в отца. Тот тоже всегда считает, что знает лучше, как устроена вселенная.
При упоминании отца её лицо на мгновение озарилось той особенной нежностью, которую проносят сквозь десятилетия брака лишь немногие счастливицы. Мы были семьей, похожей на крепко сплетенный плющ: неразрывные, поддерживающие друг друга, создавшие свой собственный маленький мир за высокими стенами нашего поместья.
— Как думаешь, он скоро вернется? — спросила я, принимая инструмент и переходя к розовым кустам, требующим обрезки. — Он обещал, что сегодня мы поужинаем пораньше.
— Ты же знаешь бизнес, Илинка, — мама вздохнула, снимая перчатку и поправляя идеально уложенные волосы. — Порт не спит, металл сам себя не переплавит. Твой отец несет ответственность за сотни людей.
«Бизнес». Это слово в нашем доме всегда произносилось с особым пиететом, но без деталей. Я знала, что мы богаты. Я видела это в мраморе полов, в хрустале люстр, в тяжести золотых украшений, которые отец дарил маме по поводу и без. Я знала, что папа — уважаемый человек, «Барон», как его иногда в шутку называли друзья семьи, король переработки металла и логистики. Но я также знала, что есть черта, за которую мне заглядывать не стоит. Я была их цветком, прекрасной наперстянкой, которую выращивали в оранжерее любви, оберегая от штормов внешнего мира.
— Я просто хочу, чтобы он отдохнул, — пробормотала я, срезая увядший бутон розы. Шип царапнул палец, и на подушечке выступила крошечная капля крови, яркая, как ягода. Я машинально слизнула её, чувствуя металлический привкус. — Через неделю защита диплома, потом выпускной... Я так волнуюсь, мам. Мне кажется, я забуду все латинские названия прям на защите.
— Глупости, — мама наклонилась и поцеловала меня в висок. — Ты самая умная девочка на курсе. Профессора в восторге от твоей работы по редким видам папоротников. Ты рождена, чтобы создавать красоту, Илинка. Твои руки... — она взяла мою ладонь, испачканную землей, в свою. — У тебя "зеленые пальцы", как говорят англичане. Все, к чему ты прикасаешься, расцветает.
Наш идиллический момент был прерван звуком, от которого у меня всегда по спине пробегали мурашки. Тяжелый, рокочущий гул мотора. Ворота поместья медленно, с натужным скрипом отворились, и на гравийную дорожку въехал массивный черный внедорожник отца, за которым следовала машина охраны. Они выглядели чужеродно среди буйства весеннего сада, словно черные жуки, вторгшиеся в райский уголок.
Я вскочила на ноги, отряхивая колени, и сердце радостно подпрыгнуло в груди. Папа!
Он вышел из машины не сразу. Сначала открылась дверь водителя, вышел его телохранитель, огромный молчаливый серб, огляделся по сторонам, и только потом распахнул заднюю дверь.
Отец вышел на солнце, щурясь. Он был крупным мужчиной, в котором годы не погасили цыганскую стать. Широкие плечи, густые волосы, тронутые благородной сединой, и глаза — такие же черные, как у меня, но гораздо более жесткие, видевшие то, чего не стоит видеть никому.
— Папа! — я бросила секатор в траву и побежала к нему, забыв, что мне двадцать один, а не пять.
Он раскрыл объятия, на его суровом лице расцвела улыбка, предназначенная только для нас с мамой. Но когда я подбежала ближе, готовая уткнуться носом в его грудь, я резко затормозила.
Мама, подошедшая следом, издала сдавленный звук, похожий на всхлип.
Белоснежная рубашка отца под дорогим пиджаком была испорчена. На правом боку, чуть выше пояса, расплывалось темно-багровое, уже начинающее подсыхать пятно. Кровь. На идеально отглаженной ткани она смотрелась как крик, как нарушение всех законов нашего мирного существования. На манжете пиджака тоже были бурые брызги.
— Боже, Георге... — мама побледнела, её рука метнулась к губам. — Ты ранен?
Отец перехватил её взгляд, а затем посмотрел на меня. В его глазах на секунду мелькнуло что-то холодное, расчетливое, но тут же сменилось привычной теплотой. Он быстро застегнул пуговицу пиджака, скрывая пятно, но запах... теперь, стоя рядом, я чувствовала его. Сквозь дорогой парфюм с нотками сандала и табака пробивался резкий, железистый запах свежей крови и чего-то еще... пороха?
— Тихо, тихо, мои девочки, — его голос был спокойным, низким, как рокот моря. Он подошел к маме и поцеловал её в лоб, затем притянул меня к себе одной рукой, стараясь не касаться грязной стороной одежды. — Ничего страшного. Это не моя кровь.
Эти слова должны были успокоить, но от них по коже прошел мороз. Не его кровь. Значит, чья-то чужая. Значит, кто-то пострадал, а мой отец стоял достаточно близко, чтобы это на него попало. Так ведь?
— Что случилось? — спросила я, глядя на него снизу вверх. Во мне боролись страх и желание сделать вид, что все нормально, как я делала всегда.
— Небольшая авария на производстве, — солгал он, и мы обе знали, что это ложь. В его голосе не было ни капли сожаления, только усталость. — Один из крановщиков был неосторожен. Пришлось помогать донести его до скорой, и вот испачкался.
Он посмотрел на свои руки. На костяшках пальцев правой руки кожа была сбита, словно он кого-то бил.
— Илинка, — он мягко взял меня за подбородок, заставляя смотреть ему в глаза. — Не хмурься, тебе не идут морщинки. Ты же знаешь, работа есть работа. Главное, что я дома, с вами. Я жив, здоров и голоден как волк.
— Ты напугал нас, — прошептала я, накрывая его большую, шершавую ладонь своей. — Ты обещал быть осторожнее.
— Я всегда осторожен, fata mea, — он подмигнул, и напряжение немного спало. Отец умел это делать — переключать реальность, заставлять верить, что мир безопасен, пока он рядом. — А теперь, если вы позволите, я пойду смою с себя этот тяжелый день. Илинка, на тебе грязи больше, чем на мне, — он рассмеялся, дернув меня за выбившуюся прядь. — Марш приводить себя в порядок. Ужин через час, я хочу видеть своих красавиц, а не трубочистов.
Он пошел к дому, тяжелой, уверенной походкой хозяина жизни. Мама проводила его взглядом, в котором смешались любовь и страх, а потом повернулась ко мне.
— Иди, милая. Я прослежу, чтобы накрыли на стол.
Час спустя я сидела за длинным дубовым столом в столовой. Окна были распахнуты в сад и вечерний бриз колыхал тяжелые бархатные шторы, принося прохладу. Свет от хрустальной люстры дробился в бокалах с рубиновым вином, создавая на скатерти причудливые узоры.
Я переоделась. Теперь на мне было шелковое платье цвета слоновой кости, которое струилось по телу, подчеркивая каждый изгиб. Волосы, еще влажные после душа, я оставила распущенными, позволив им черным водопадом укрыть спину. Я вплела в них крошечную веточку жасмина, сорванную по пути — мой маленький талисман.
Отец сидел во главе стола, свежий, чисто выбритый, в домашней льняной рубашке. Никаких следов крови. Никакого запаха пороха. Только аромат геля для душа и жареного мяса, которое подала наша домработница, Анка.
— Этот год выдался тяжелым для виноградников, — говорил отец, крутя в пальцах ножку бокала. — Слишком сухая весна. Но цены на металл растут, так что мы в плюсе.
— Главное, чтобы ты не переутомлялся, Георге, — тихо сказала мама, накладывая себе салат. — Деньги не стоят твоего здоровья.
— Деньги — это свобода, Елена, — он улыбнулся ей, отпивая вино. — Свобода жить так, как мы хотим. Свобода дать Илинке лучшее образование. Кстати, — он перевел взгляд на меня и его глаза потеплели. — Как твоя дипломная работа? "Влияние урбанизации на флору прибрежных зон", верно?
— Почти, пап, — я улыбнулась, накалывая кусочек стейка. — "Адаптивные механизмы редких видов в условиях антропогенного стресса". Проще говоря, как цветы учатся выживать среди бетона и грязи.
— Полезная наука, — хмыкнул отец, и мне показалось, что в его голосе проскользнул двойной смысл. — В нашем мире, дочка, нужно уметь адаптироваться. Либо ты пробиваешь бетон, либо бетон заливает тебя. Третьего не дано.
— Опять ты со своей философией, — фыркнула я, хотя внутри кольнуло беспокойство. — Я не собираюсь ничего пробивать. Я собираюсь открыть свою оранжерею или работать в ботаническом саду Марселя. Там тихо, спокойно и никто никого не заливает бетоном.
Отец переглянулся с мамой. Этот взгляд был быстрым, почти незаметным, но я его поймала. Взгляд людей, которые хранят секрет.
— Конечно, милая, — поспешно согласился он. — Оранжерея — это прекрасно. Мы купим тебе лучшую, самую большую.
В этот момент мой телефон, лежащий рядом с тарелкой, коротко завибрировал, осветившись ярким экраном. Я вздрогнула от неожиданности.
Камилла: «SOS! Катастрофа вселенского масштаба!»
Я тихо рассмеялась, разблокировав экран. Камилла, моя лучшая подруга, была существом из другой вселенной — вселенной моды, вечеринок и драм, которые забывались через полчаса. Она была яркой, шумной блондинкой, полной противоположностью мне и я обожала её за это.
— Что случилось? Сломала ноготь? Или Антуан снова посмотрел не на ту официантку?
Ответ пришел мгновенно, словно она сидела с телефоном в руках.
— Хуже! Выпускной через две недели, а я похожа на картошку во всем, что меряю! И ты, кстати, тоже! У тебя до сих пор нет платья, ты хочешь пойти в мантии ботаника и венке из одуванчиков?!
Я закусила губу, сдерживая улыбку, она была права. Защита диплома поглотила меня настолько, что я совершенно забыла о платье. Выпускной бал в университете был главным событием сезона.
— Кто там тебя так веселит? — спросил отец, с добродушной ревностью наблюдая за моей перепиской. — Уж не парень ли появился, о котором я не знаю? Если так, скажи мне имя, я попрошу ребят проверить его родословную до седьмого колена.
— Папа! — я закатила глаза. — Это Камилла и у неё трагедия. Ей нечего надеть на выпускной и мне, оказывается, тоже.
— Ох, точно! — всплеснула руками мама. — Илинка, как мы могли забыть? Май пролетел так быстро.
Я продолжила отвечать подруге.
— Ладно, ладно, не паникуй. Что ты предлагаешь?
— Не предлагаю, а приказываю быть завтра в десять часов утра в центре, в бутике на набережной, чтоб устроить шоппинг-марафон. Потом обед, а потом снова бутики! Я не отпущу тебя, пока мы не найдем что-то, от чего все парни упадут в обморок, а твой бывший, этот зануда Марк, съест свой галстук от зависти.
Я представила Марка, жующего галстук и хихикнула.
— Она зовет меня завтра по магазинам, — сказала я родителям. — В десять утра, нам нужно найти платья. Я хочу... я хочу что-то особенное. Красное! Как маки в поле.
Отец нахмурился, отрезая кусок мяса с такой силой, что нож скрипнул по фарфору.
— В центр? Завтра? — он на секунду замер. — Может, лучше закажешь что-то онлайн? Или вызовем портного на дом? В городе сейчас... неспокойно.
— Георге, — мягко укорила его мама. — Девочке нужен выходной, это ритуал — ходить по магазинам с подругой. Не запирай её в четырех стенах.
Отец посмотрел на меня. Я видела, как в его голове крутятся шестеренки, просчитывая риски, о которых я даже не догадывалась. Наконец, он выдохнул и его лицо разгладилось.
— Хорошо, но ты поедешь с водителем. И он будет ждать тебя у входа в каждый магазин. Никаких такси, никаких прогулок по темным переулкам, даже днем.
— Пап, ну это же центр города! — возмутилась я, чувствуя укол раздражения от этой гиперопеки. — Водитель будет ходить за нами как тень, это смущает. Камилла будет смеяться.
— Пусть смеется, зато я буду спокоен, — голос отца стал твердым, как сталь. Тон, который не терпел возражений. — Илинка, сделай это для меня. Я хочу знать, что ты в безопасности. Времена меняются, не все люди вокруг — друзья.
Я посмотрела на маму, ища поддержки, но она лишь едва заметно кивнула, соглашаясь с ним. В воздухе снова повисло то самое напряжение, что и в саду. Тайна, которую они хранили. Но зачем что-то скрывать, если я и так прекрасно знаю в каком мире мы живем?
— Ладно, — сдалась я, поднимая руки в примирительном жесте. — Водитель так водитель. Пусть таскает пакеты, раз уж на то пошло.
Отец расслабился, улыбка вернулась на его лицо.
— Вот и умница. Красное платье, говоришь? Тебе пойдет, цвет крови и страсти, — он подмигнул, но меня передернуло от этого сравнения, вспомнилось пятно на его рубашке. — Купи себе самое дорогое платье, карту я тебе дам.
Мы продолжили ужин, болтая о пустяках. О том, какие закуски будут на выпускном, о том, куда мы с родителями поедем летом — возможно, в Грецию или Италию. Мы строили планы, смеялись, пили вино.
Внешне мы были идеальной картинкой счастливой семьи. Богатые, красивые, любящие. Но где-то на периферии сознания меня не отпускало чувство тревоги. Оно было как сорняк, который только-только проклюнулся из земли.
Я отогнала это чувство. Сегодня я не хотела думать о плохом. Я хотела думать о красном шелке, о туфлях на шпильке, о том, как я выйду на сцену получать диплом и отец будет гордиться мной.
— Спасибо за ужин, мам, пап, — я встала из-за стола, чувствуя приятную тяжесть в теле от еды и вина. — Я пойду к себе, нужно подготовиться к завтрашнему марафону.
— Спокойной ночи, принцесса, — отец встал и поцеловал меня в макушку. От него пахло вином и теплом. — Спи крепко. Папа охраняет твой сон.
— Спокойной ночи, милая, — мама ласково погладила меня по руке.
Я поднялась по широкой мраморной лестнице на второй этаж, в свою комнату. Здесь было мое святилище. Стены цвета слоновой кости, огромная кровать с балдахином, стеллажи, забитые книгами по ботанике и, конечно, цветы. Везде цветы. Горшки на подоконниках, кашпо на стенах. Моя комната была похожа на джунгли.
Я подошла к окну и распахнула его настежь. Ночной воздух ворвался в комнату, прохладный и влажный. Где-то вдалеке, за холмами, мерцали огни портового города. Там кипела другая жизнь — грубая, шумная, опасная. Там были владения отца. А здесь, в темноте сада, стрекотали цикады и пахло ночными фиалками.
Я взяла ватный диск, смочила его тоником и начала стирать макияж, глядя на свое отражение в зеркале. Черные глаза смотрели на меня с вопросом.
— Кто ты, Илинка Ферару? — спросила я себя мысленно. — Дочь короля? Или птица в золотой клетке?
Я провела пальцами по своим губам. Завтра я выберусь из этой клетки, пусть и ненадолго. Завтра будет день смеха, шуршания пакетов и примерок. Завтра будет обычная жизнь обычной девушки.
Я выключила свет и юркнула под одеяло, чувствуя, как сон наваливается на меня тяжелой волной. В темноте мне на секунду показалось, что ветви деревьев за окном складываются в причудливый узор — словно чьи-то длинные, когтистые пальцы тянутся к моему дому.
Я закрыла глаза, отгоняя наваждение. «Папа охраняет твой сон», и я верила ему. Я верила, что его защиты хватит, чтобы уберечь меня от всего мира.
Как же я ошибалась.
Завтрашний день должен был стать днем платьев и смеха. Я не знала, что это будет последний день моего «детства». Последний день, когда я принадлежала сама себе.
В темноте спальни, в тишине спящего дома, я заснула, не зная, что где-то там, в ночи, чудовище уже открыло глаза и почувствовало мой запах. Садовник уже точил свой нож, чтобы срезать самый красивый цветок для своей коллекции.
Но пока... пока я спала и видела сны о красных маках.