Глава IX
В кабинете следователя за окном едва брежжил осенний ноябрьский рассвет. Юру усадили на жесткий стул, он морщился от боли, стараясь не тревожить распухшую ногу. Перед ним сидел немолодой майор с усталыми глазами, который придвинул к себе чистый бланк протокола.
— Ну, рассказывай, гражданин, — буркнул следователь и взял его паспорт, — Морозов Юрий Всеволодович. Как ты в этой квартире оказался и что за цирк происходил во вдоре на Московском проспекте?
Юра сглотнул. Голос его подрагивал, но в голове, прочищенной ночным холодом и молитвой, всё выстроилось в чёткую, жуткую цепочку.
— Я познакомился с Анной месяц назад. Думал... — он запнулся, — думал, любовь, искусство, мы с ней встречались. Она водила меня в частную клинику. Сказала, что это для страховки. Там у меня брали анализы. Много анализов. Кровь, УЗИ всех органов, какую-то генетическую панель...
Майор перестал писать и поднял на него взгляд.
— А сегодня ночью, — продолжал Юра, сжимая кулаки так, что побелели костяшки, — я увидел сообщения в её телефоне. От некоего Сергея. Он спрашивал: «Когда будет готов ДО? Клиент заждался». А потом пришло: «У него хорошая история болезни, пригодится» и «Виза в Швейцарию ему будет одобрена».
— Что за «ДО»? — следователь прищурился.
— Я сначала не понял. Думал, документ. А потом следующее сообщение... — Юру передернуло. — Сергей написал, что в Швейцарии можно будет «изъять ДО», и что ей нужно «потрахаться со мной ещё неделю», пока визу одобрят. Товарищ начальник, они меня, видимо, на запчасти везли. «ДО» — это донорский орган.
В кабинете повисла тяжелая тишина. Только слышно было, как за стеной бубнит радио.
Майор медленно отложил ручку.
— Ты понимаешь, Морозов, какое это обвинение? — тихо спросил он. — Торговля людьми и черная трансплантология. Ты это в телефоне видел? Своими глазами?
— Своими. И про то, что учиться мне больше не надо, и про «клиента». И когда я попытался уйти, она дверь заперла. Сказала, ключ у неё, а снизу уже Сергей с мужиками приехал. Если бы Миша... если бы мой друг не пришел и не выбил дверь на балкон, я бы сейчас с вами не разговаривал.
Юра замолчал, глядя на свои грязные ладони. Он вспомнил лицо Ани в дверном проеме — хищное, лишенное всего того, во что он верил.
— Номера машины я не видел, — добавил он тише, — но Миша видел. Аня... она кричала Сергею, что «объект» сорвался. Я для них даже не человек был. Так... объект.
Майор тяжело вздохнул и снова взял ручку, начав быстро писать.
— Так, Морозов. Сейчас едешь в травму, фиксируешь ногу. Но из города никуда. Телефон свой отдашь на экспертизу, нам это очень нужно.
Юра кивнул. Ему было всё равно на квартиру. Он просто хотел, чтобы этот липкий кошмар закончился. Когда его выводили под руки из кабинета, он мельком увидел в коридоре Мишу — взъерошенного, бледного. И только тогда Юра окончательно понял: его настоящая «история» была здесь, в этом человеке и в этой преданности, а не в миражах Ани.
Миша рванулся к Юре, едва его завидев, когда того, побледневшего и опирающегося на плечо сержанта, выводили из кабинета. Расстояние между ними было всего пара метров — пропасть, которую они оба преодолели за эту ночь.
— Юрка! Ты как? Что они сказали? — голос Миши сорвался на высокий, почти детский регистр.
Он уже протянул руку, чтобы перехватить друга, но дорогу преградила массивная фигура полицейского. Ладонь в синем рукаве уперлась Мише в грудь, жестко, но без злобы.
— Остынь, парень. Не положено, — глухо бросил офицер. — Его сейчас в травму везут, ногу фиксировать. У него там, кажись, лодыжка в труху.
— А я?! — Миша попытался заглянуть за плечо полицейского, ловя взгляд Юры. — Я с ним! Я свидетель, я его вытаскивал!
Полицейский хмыкнул, поправляя портупею, и смерил Мишу оценивающим взглядом — взъерошенного, в пыльной куртке.
— «А я», — передразнил он басом. — Головка от часов «Заря». Ты ему кто вообще? Брат? Сват? Родственник по линии партии?
— Друг я! — выкрикнул Миша.
— «Друг», — офицер кивнул на приоткрытую дверь кабинета, откуда только что вышел Юра. — Ну, раз друг, то давай по-дружески — в кабинет заходи. Майор ждет. Показания давай, записывать будем твои подвиги.
Юру в этот момент уже подхватили под локти подоспевшие врачи скорой, которые зашли с носилками в коридор. Он обернулся на секунду, встретился с Мишей глазами. В этом взгляде не было привычного Юркиного пижонства — только бесконечная, тихая благодарность и немой крик: «Не уходи».
— Я приеду! — крикнул Миша вслед, когда носилки скрылись за поворотом коридора. — Слышишь, Юр? Я в больницу приеду!
— Заходи, герой, — майор из кабинета постучал ручкой по столу, призывая к порядку.
Миша глубоко вдохнул и шагнул в прокуренный кабинет.
Майор прищурился, разглядывая паспорт, который Миша выложил на захламленный стол.
— Так, гражданин Искоркин Михаил Михайлович, — майор тяжело вздохнул, не отрывая взгляда от паспорта. — Давай по порядку. Как ты оказался у дома 120 на Московском проспекте и что ты там делал в четыре часа утра? Излагай внятно.
Миша подался вперед. Вид у него был лихорадочный: волосы всклокочены, на щеке — след от побелки с того самого балкона.
— Я, товарищ... — он мельком глянул на звезды на погонах, — товарищ майор, Юрку...
— Юрия Всеволодовича Морозова? — сухо перебил майор, записывая имя в протокол.
— Именно, Юрия Всеволодовича! Знаю его как облупленного. Мы из одного города, за одной партой сидели, что называется. Вместе в ВГУ поступили.
— На кого ж вы учитесь? — майор поднял на него усталые глаза.
— На истфак. Педобразование: история и обществознание. Так вот, в начале октября к нам в группу с больничного пришла Аня. Ну, то есть Анна Черных. Отчество не знаю, это у старосты в списках надо смотреть, я её по батюшке не величал. И вот эта горгона...
— Почему горгона-то? — майор хмыкнул, крутя в пальцах ручку.
— Ну вы дослушайте! Эта горгона Юрку охмурила так, что он со мной общаться перестал. Днями и ночами с ней, ну... вы взрослый человек, сами понимаете. А эта мамзеля ему на уши присела: мол, тебе со мной лучше, чем с ним. Изоляция полная началась. Деградация тотальная. И тут я вчера ходил по городу, и так мне тошно стало, я думаю: «Господи, пусть он нормальным станет».
Миша перевел дух, его голос стал тише и серьезнее.
— Ночью снится сон. Пересказывать не буду — плохой сон, тяжелый. Я глаза открываю в общаге, в холодном поту, и вижу: рядом с флаером книжка лежит. Юркина. Точно не моя — мои-то все в рюкзаке. Я еще подумал: «Что за хрень?». Открываю её, а оттуда записка выпадает. Там лекция по Древней Руси моим почерком, а на обороте — адрес этой... — Миша запнулся, подбирая слово поприличнее, — хтонической девы. И три сердечка.
Он достал из кармана помятый листок, разгладил его и ткнул пальцем в бумажку на столе.
— Но самое страшное не это. Посмотрите на оборот. Листок оборван так, что остались только куски фраз: «необходима помощ...», «пасность дл...» и его имя — «Юрий Всеволод...». Вы понимаете? Я как это увидел, у меня всё внутри похолодело. Я подумал: это сигнал. Я за куртку — и на Московский.
Майор взял записку двумя пальцами, поднес ближе к лампе. На лице его промелькнуло странное выражение — смесь профессионального скепсиса и человеческого удивления.
— «Хтоническая дева», значит... — пробормотал он. — Ну и словечки у вас у учителей будущих. А ну-ка, Михаил Михайлович, рассказывай теперь подробно, как ты по этой «записке из будущего» в подъезд проникал.
Миша нервно усмехнулся и вытер вспотевшие ладони о джинсы.
— Товарищ майор, если гора не идёт к Магомеду, Магомед идёт к горе. Я когда из такси вышел и этих «шкафов» увидел, сразу понял — в лоб не пройду. Ну, я куртку на одно плечо перекосил, шапку на затылок сдвинул и пошел... походкой «моряка в шторм».
Миша даже приподнялся со стула, показывая, как он пошатывался.
— Иду, значит, мимо них, икаю картинно. Один из них, такой боров в кожанке, преграждает путь: «Куда прешь, пацан?». А я ему, знаете, таким голосом... ну, как у нас в общаге после стипендии: «Мужики-и... а вы кого ищете-то в такую рань? Неужто тоже... за добавкой?».
Майор не выдержал и коротко хохотнул, но тут же снова посерьезнел.
— И что они? Поверили?
— Поверили! — Миша закивал. — Я им начал втирать про «подруженцию», с которой мы всю ночь к коллоквиуму готовились. Сказал, мол, дело суровое, без допинга не идет. Тот, что постарше, ухмыльнулся еще так гадко, говорит: «Хороший у тебя коллоквиум, проходи». Я еще для верности о порог споткнулся, когда в подъезд заходил, и пробурчал что-то про «тьму неописуемую».
Миша замолчал, и его лицо мгновенно осунулось, веселость исчезла.
— Как только дверь за мной закрылась, я сразу в угол забился, под лестницу. Там темно было, хоть глаз выколи — свет-то вырубили. Я телефон под куртку засунул, чтоб экран не бликовал, и вам набрал, ну на 112. Шепотом адрес продиктовал, про машину сказал... А потом слышу — сверху Аня визжит. «Ломай, — кричит, — двери на общие балконы!». Тут я и понял: Юрка где-то в падике зажат.
Майор медленно записывал показания, кончик его ручки мерно стучал по бумаге.
— Значит, «пьяный студент», — пробормотал он. — Рисковый ты парень, Искоркин. Могли ведь и по голове дать для профилактики.
— Могли, — тихо согласился Миша. — Но Юрку бы тогда точно увезли. Я когда по лестнице поднимался, у меня в голове только одна мысль была: лишь бы успеть.
В кабинете снова воцарилась тишина. Майор догнал Мишу в протоколе, поставил жирную точку и поднял взгляд.
— Ну, Михаил Михайлович. Теперь пиши: «С моих слов записано верно...». Насчет Анны Черных и её «бригады» — ориентировки уже ушли. Посмотрим, куда их кривая вывезет.
Миша подался вперед, вцепившись пальцами в край стола. В его глазах, красных от бессонной ночи, вспыхнул недобрый огонек — тот самый, с которым историки обычно громят ненаучные теории или предателей родины.
— Товарищ майор, — голос Миши задрожал от праведного гнева, — а меня на суде как свидетеля опрашивать будут? Я ведь всё подготовлю. Я по пунктам разложу, как она человека планомерно уничтожала! Я ей прямо там, при судье, всё скажу, что я об этой прош... — он вовремя прикусил язык, вспомнив, где находится, — об этой падшей женщине думаю!
Майор медленно поднял руку, останавливая этот поток красноречия. Он устало потер переносицу, глядя на Мишу как на горячечного больного.
— Остынь, Искоркин, — глухо произнес майор. — Ты мне тут трибунал не устраивай. Ты свидетель, а не прокурор. Ты факты говори.
— Да какие факты?! — не унимался Миша. — Тут суд нужен!
— Подожди суд, — отрезал майор, захлопывая папку с протоколом. — Сначала дело, а потом суд. Нам еще этих «актеров» поймать надо. Минивэн за город ушел, сейчас по камерам ведем. А ты... иди-ка ты, Михаил Михайлович, в коридор. Умойся холодной водой.
Майор посмотрел на часы и добавил уже мягче:
— Суд — это долго. Это месяцы, а то и годы. А Юрка твой в травме сейчас сидит и, небось, вздрагивает от каждого шороха. Ему сейчас не твои обличающие речи нужны, а чтобы кто-нибудь рядом сидел и бубнил. Понял меня?
Миша сдулся, как проколотый мяч. Гнев ушел, оставив только свинцовую усталость.
— Понял, — тихо ответил он. — Можно идти?
— Иди. И записку свою забери, — майор протянул ему клочок бумаги. — Приобщим копию. А оригинал... оставь себе. На память о том, как ты историю переписал.
Миша взял записку. Он уже взялся за ручку двери, когда голос майора, ставший внезапно сухим и официальным, заставил его прирасти к месту.
— Искоркин, погоди секунду.
Миша обернулся. Майор не смотрел на него — он хмуро изучал какую-то папку, выуженную из нижнего ящика стола. На обложке красным карандашом было выведено «Оперативная разработка».
— Ты парень умный, истфак всё-таки, — тихо произнес майор, не поднимая головы. — Так вот, для общего сведения. У нас есть серьезное подозрение о связи этой твоей Анны Черных с ОПГ «Усманские». Слышал про таких?
Миша отрицательно мотнул головой, чувствуя, как внутри всё начинает нехорошо холодеть.
— Группировка жесткая, — продолжал майор, постукивая ручкой по столу. — В области они давно под прицелом. Занимаются многим: от наркоторговли до... скажем так, нелегальных медицинских услуг. Чёрная трансплантология — их почерк. Работают через подставные клиники и липовые фонды.
Миша сглотнул.
— То есть... это не бред? — прошептал он. — Про то, что Аня мне говорила типа «Уголовка — это когда есть тело. А тут мальчик просто улетает в Швейцарию и «забывает» вернуться — это статистика»?
— Почти наверняка, — майор наконец поднял взгляд, и в нем была тяжелая, взрослая правда. — Есть высокая вероятность, что Юрку твоего они именно туда и готовили. Через Швейцарию, под видом лечения в престижной клинике, просто сдать на органы. Парень-то здоровый... Идеальный биоматериал.
Образ Ани — неземной, эстетичной, «хтонической» — окончательно рассыпался, обнажив под собой оскал мясника.
— Они его... на запчасти хотели? — голос Миши дрогнул. — Как машину на разборку?
— Именно так, Михаил Михайлович. Так что ты сегодня не просто друга от «плохой девчонки» спасал. Ты его с разделочного стола вытащил. Буквально.
Майор захлопнул папку.
— Всё, свободен. Иди к нему. И смотри в оба — такие, как «Усманские», долги прощать не любят. Но и мы теперь просто так это дело не оставим.
Миша вышел в коридор, пошатываясь. Воздух в отделении казался слишком густым. Он вытащил из кармана ту самую записку, посмотрел на три аккуратных сердечка, нарисованных рукой Ани рядом с адресом. Его затошнило.
Теперь он знал цену этим сердечкам. Каждое из них стоило жизни его лучшего друга.
***
Миша сидел на жестком пластиковом стуле в приемном покое, вцепившись пальцами в куртку. Больничные коридоры в этот час казались бесконечными и враждебными. Запах хлорки и дешевого кофе из автомата перемешивался с липким страхом, который не отпускал его с самого момента прыжка с козырька.
В голове Миши, привыкшей выстраивать логические цепочки исторических событий, сейчас царил хаос. Он не знал подробностей про «черный рынок», но его воображение, подстегнутое фразами из Юркиного телефона и видом тех суровых мужиков у подъезда, рисовало самые жуткие картины.
— Что если они успели? — шептал он себе под нос, раскачиваясь из стороны в сторону. — Что если эта Аня, эта ш..., вколола ему что-то еще в квартире? Или сердце не выдержало...
Каждый раз, когда автоматические двери с шипением разъезжались, впуская очередную карету скорой, Миша вздрагивал. Ему казалось, что сейчас выйдет врач, поправит очки и скажет тем самым бесстрастным голосом, которым объявляют о смерти великих императоров: «Мы сделали всё, что могли, но...».
Он вспоминал Юру — не того бледного, запуганного парня в полицейском кабинете, а того, прежнего. Который мог завалить зачет по археологии, но зато знал наизусть все стихи Серебряного века. Миша чувствовал колоссальную тяжесть ответственности. Ведь это он, Миша, должен был заметить всё раньше.
— Господи, только бы не внутреннее кровотечение, — бормотал Миша, вспоминая, как тяжело Юра рухнул на спину при прыжке. — Только бы голова была цела.
Рассвет за окнами больницы был серым и холодным. Миша смотрел на свои дрожащие руки и понимал, что эта ночь навсегда провела черту в их жизни. Юра больше не был для него просто одногруппником или другом по общаге. Он стал человеком, за которого Миша готов был пойти на плаху — или, что в современных реалиях страшнее, под нож бандитского скальпеля.
Когда в коридоре наконец показался знакомый врач, Миша вскочил очень резко.
— Ну что там? — выдохнул Миша, чувствуя, как в горле встал комок. — Живой?
Врач вышел из смотровой, на ходу снимая маску. Лицо его было серым от усталости, а брови сошлись на переносице в тяжелую складку. Он оглядел взъерошенного Мишу и сверился с журналом.
— Так, Морозов который... — пробасил врач. — Послушай, парень. К нему сейчас нельзя. Вообще нельзя. Мы взяли экспресс-анализы, и результаты, мягко говоря, странные. В крови нашли следы сильных психотропных веществ. Концентрация приличная.
Миша похолодел. Перед глазами всплыли бесконечные чаепития Юры с Аней и её «забота».
— Психотропных? — прошептал Миша. — Это... это как?
— Это теперь будет еще проверка, — отрезал врач, не зная подоплеки с «Усманскими» и Аней. — Полиция запросит токсикологию. Он сейчас в пограничном состоянии, спит. Организм перегружен химией. Так что иди отсюда, не мешай.
— Ну вы хоть скажите... как он вообще? — Миша преградил врачу путь. — Он ходить будет?
Врач вздохнул и чуть смягчился, видя, в каком состоянии находится этот «группа поддержки».
— Нормально он. Жить будет. Лангетку наложили, вывих вправили — кость цела, связки заживут. Парень крепкий.
— А внутреннее кровотечение? — выпалил Миша. — Вы проверяли? УЗИ делали? Вдруг у него там... внутри что-то не так?
Хирург остановился и внимательно посмотрел Мише в глаза. Потом он положил тяжелую руку ему на плечо и слегка встряхнул.
— Слушай меня внимательно, студент. Парень, иди поспи. Никакого внутреннего кровотечения нет. Органы на месте, всё в порядке. Твой друг просто перебрал с «коктейлями» и неудачно прыгнул. Отлежится, прокапаем его, и будет бегать твой друг как миленький.
— Точно бегать? — переспросил Миша, чувствуя, как из легких наконец выходит воздух, который он, казалось, задерживал всю ночь.
— Точно. А вот тебе лечиться надо, — врач кивнул на Мишины руки. — Иди домой. Узнаешь у него самого, когда к нему можно будет.
Врач ушел, оставив Мишу одного посреди стерильного коридора. Солнце уже вовсю заливало приемный покой, и город за окном окончательно проснулся.
Миша стоял, уставившись в закрытую дверь, за которой скрылся хирург. В коридоре воцарилась ватная, стерильная тишина. И вдруг его «выключило». Пальцы, которые мертвой хваткой вцепились в куртку, начали мелко и противно дрожать. Мышцы лица, сведенные судорогой суровой решимости, обмякли, и кожа стала казаться чужой, маской из папье-маше.
«Всё», — коротко звякнуло в голове, как лопнувшая струна. Образ «пьяного студента», тактика и спасателя осыпался с него сухой штукатуркой. Миша почувствовал, как из него вытащили стальной стержень, который держал его вертикально всю эту ночь.
Он опустился на жесткое пластиковое сиденье, и тут его догнало. «Психотропные вещества». «Следы в крови». Слова врача перемешались с фразами майора об «Усманских». Миша посмотрел на свои ладони — они были испачканы известкой со стены того злополучного балкона.
Его прошиб холодный пот. До этой секунды всё казалось опасным приключением, боевиком. А теперь он воочию увидел будто бы операционный стол. Он представил Юрку — не спящим, а «разобранным», как заброшенная техника в гаражах. Осознание того, что Аня — это не просто «стерва», а наводчица мясников, ударило под дых. Его затошнило от запаха хлорки, который внезапно стал казаться запахом смерти, от которой они ушли всего на полшага.
Миша закрыл глаза и увидел Юрку. Не того, одурманенного, а настоящего: Юрку, который смешно морщил нос, когда спорил о датах. Юрку, который вечно забываел ключи и у которого он просил «списать лекцию, Юр, ну по-братски».
В груди разлилась тягучая, болезненная нежность. Этот бестолковый Юрий был его семьей. Единственным живым существом в этом огромном, холодном Воронеже, кто знал его настоящим. Мысль о том, что этот голос мог замолкнуть навсегда, что эти идиотские шутки могли оборваться в швейцарской клинике, сдавила горло железным обручем.
Он прислонился затылком к холодной стене. Веки весили по пуду каждое. В животе скрутило от голода, но при мысли о еде во рту становилось горько. Сил не осталось даже на то, чтобы протереть лицо. И тогда, в этой предельной точке изнеможения, первые слезы — горячие, злые и облегчающие — проложили дорожки по его грязному лицу. Он закрыл лицо руками и плакал беззвучно, закрыв глаза.
***
Юра открыл глаза и первым же делом зажмурился от резкого, безжалостного солнечного света, заливавшего палату. В нос ударил густой, тяжелый запах больницы — спирт, хлорка и старое постельное белье.
Первое, что он почувствовал — это странную, звенящую тишину в голове. Какой-то липкий туман рассеялся. Юра попытался шевельнуться и охнул: правая нога, тяжелая и чужая, была закована в холодный, белый гипс.
Он сразу всё вспомнил.
Вспомнил Аню. Но теперь, с чистой головой, её образ не вызывал восторга. Он видел её лицо там, в дверном проеме на втором этаже — искаженное злобой, хищное, чужое. Юру обожгло изнутри. Стыд — густой, черный и липкий — накрыл его с головой. Как он мог? Как он мог променять Мишку, который делил с ним последний сухарь в общаге, на этот красивый, гнилой мираж?
Юра инстинктивно потянулся рукой к тумбочке, ища телефон. Ему нужно было написать Мише. Сказать хоть что-то. Попросить прощения. Но пальцы наткнулись на пустую поверхность. Телефона не было. Из памяти всплыло лицо следователя в отделе: «Телефон забираем на экспертизу».
Он остался один. В тишине, наедине со своим предательством.
Дверь палаты скрипнула. Юра вздрогнул, ожидая увидеть медсестру, но в проеме показалась массивная фигура в гражданском пальто. Тот самый майор. Он выглядел еще более усталым, чем ночью, в руках у него была кожаная папка.
— Проснулся? — майор прошел к кровати и придвинул стул. — Как нога?
— Болит, — честно ответил Юра, стараясь не смотреть офицеру в глаза. — Где мой друг?
— Друг твой в коридоре на стуле спал, при мне его санитарки выгнали. Сейчас, небось, бегает где-то, — майор достал из папки листы протокола и ручку. — Подпиши здесь и здесь. Это уточненные показания по вчерашнему.
Юра послушно вывел свою подпись дрожащей рукой. Майор спрятал бумаги и, помолчав, вдруг произнес:
— Ты, Морозов, в рубашке родился.
— О чем вы? — Юра поднял взгляд.
— О том, что Анна твоя — это не просто «роковая женщина». Она — связная у «Усманских». Это ОПГ, парень. Серьезные волки. Они людей на органы потрошат, как рыбу. Тебя в Швейцарию не лечить везли. Тебя везли на разделку. Психотропные в твоей крови нашли — это подготовка была. Чтобы ты не дергался и ничего не соображал, пока тебя через границу переправляют.
Юра почувствовал, как по спине пробежал ледяной холод. Он посмотрел на свой гипс — белый, чистый.
— На органы всё-таки, да? — прошептал он.
— Черных это организовала, — отрезал майор. — Ты для неё был «хорошей историей болезни». Если бы твой Искоркин не поднял шум, завтра бы ты уже был в списке «пропавших без вести».
Майор встал и поправил пальто.
— Отдыхай. Мы их ищем. Но ты запомни, Юра: за тебя жизнь отдали бы сегодня ночью.
Когда майор ушел, Юра отвернулся к стене. Стыд, который сжигал его до этого, теперь превратился в невыносимую физическую боль. Он плакал молча, уткнувшись в подушку, понимая, что едва не уничтожил не только свою жизнь, но и ту единственную верность, на которой держался его мир. Он ждал шагов в коридоре. Ждал Мишу. И больше всего на свете боялся момента, когда ему придется посмотреть другу в глаза.