Глава I
Гото Предестинация
Юра Морозов бросил тяжёлую спортивную сумку на голую панцирную сетку кровати. Сетка отозвалась жалобным лязгом, прогнувшись почти до самого пола. Он выпрямился, вытер вспотевший лоб и оглядел их новое пристанище. Комната была крошечной, с выцветшими обоями в полоски, которые помнили, кажется, ещё советских студентов, но Юре она казалась сейчас лучшим местом на земле.
— Номер двести четырнадцать, — негромко произнёс он, пробуя цифры на вкус. — Звучит как начало чего-то масштабного, Миш.
Миша Искоркин, стоявший у окна, обернулся и широко улыбнулся. Его всегдашняя взлохмаченность и азартный блеск в глазах никуда не делись, даже после пяти часов в душной электричке.
— В нашем городке сейчас-то, небось, пыль столбом у автовокзала, — Миша прижал ладонь к стеклу. — А мы здесь. В Воронеже.
Воронеж встретил их размахом, от которого захватывало дух. Пока они добирались до общежития, город проносился мимо калейдоскопом образов: проспект Революции, сияющий витринами и забитый молодёжью, где старинные здания соседствуют с современным ритмом.
Воронеж казался огромным муравейником, где на каждом шагу — штабы студенческих отрядов, театры и кофейни, а воздух пропитан амбициями таких же первокурсников.
Они сидели за одной партой с первого класса. С того самого дня, когда Миша поделился с Юрой ластиком, а Юра в ответ защитил его от задиры из параллельного. С тех пор их девиз был прост: «Либо вместе, либо никак». И когда в списках зачисления Воронежского государственного университета появились их фамилии, они поняли — мечта сбылась.
— ВГУ нас ждал, — Миша открыл окно, впуская в комнату шум воронежских улиц. — Слышишь? Город дышит.
— Главное, чтобы комендантша не дышала нам в затылок, — усмехнулся Юра, вытаскивая из рюкзака свою футболку.
Они начали разбирать вещи. Два стола, два шатких стула и одна старая тумбочка на двоих. В этой тесноте было что-то правильное. Юра посмотрел на друга, который уже пытался пристроить на тумбочку свой удлинитель.
— Знаешь, Мих, — сказал Юра, — мы ведь реально это сделали. Не просто мечтали на скучных уроках, а доехали.
Миша замер, серьёзно посмотрел на Юру и кивнул.
— Двести четырнадцатая комната, Юр. Запомни это число. Отсюда начнётся наша история.
За дверью послышался смех других студентов, хлопанье дверей и звон посуды. Жизнь в большом городе, в «большом» университете официально началась.
***
Первые недели в Воронеже пролетели как в ускоренной съёмке. Город затягивал, кружил голову и постоянно проверял на прочность подошвы их кроссовок. Жизнь сузилась до маршрута «общага — главный корпус — ближайшая кофейня — магазин» и расширилась до масштабов целой вселенной, в которой больше не было родительского контроля.
Их первая лекция на истфаке ВГУ началась не просто с сухого приветствия, а с особого, густого запаха старой бумаги и истории, который, казалось, пропитал стены аудитории. Юра и Миша привычно заняли одну парту — четвёртый ряд, середина, идеальный обзор.
Юра был высокий, нескладно худощавый паренёк, чья фигура напоминала набросок карандашом — острые плечи, длинные пальцы, вечно испачканные чернилами, и какая-то общая хрупкость. В его облике не было ни капли спортивной выправки; он двигался мягко, чуть сутулясь, словно пытаясь стать незаметнее.
На голове у него были непослушные русые волосы, которые на солнце отливали пепельным, а в тени казались совсем тёмными. Но главным в Юре были глаза — пронзительно-голубые, цвета мартовского неба. В них всегда читалась работа мысли: пока окружающие спорили о будущих парах, Юра, казалось, мысленно листал пожелтевшие страницы архивных фолиантов.
Миша был полной противоположностью друга, воплощением энергии и земной силы. Среднего роста, крепко сбитый и ладно сложенный, он обладал той естественной спортивностью, которая даётся не изнурительными тренировками, а живым, подвижным характером. В каждом его движении чувствовалась пружинистая уверенность.
Его внешность выдавала южнорусские корни: смуглая кожа, которая моментально ловила загар даже ранней весной, и чёткие, словно высеченные из камня черты лица. Тёмные глаза Миши постоянно искрились азартом, оправдывая его фамилию. Если Юра был тишиной огромного Воронежского водохранилища, то Миша — это шум ветра в степи и жаркий полдень. Рядом они смотрелись странно, но гармонично: один — как спокойная река, другой — как неукротимое пламя, которое это озеро подсвечивало.
Солнечный луч пробивался сквозь высокое окно, высвечивая в воздухе мириады пылинок. Профессор, пожилой мужчина с невероятно живыми глазами, не стал открывать методичку. Он обпёрся о кафедру и обвёл взглядом затихших первокурсников.
— История, студенты, — начал он тихим, но пробирающим до костей голосом, — это то, чему вы все будете здесь учиться, чтобы затем передавать эти знания другим.
Юра почувствовал, как по коже пробежали мурашки. Он мельком глянул на Мишу: тот замер, забыв даже вытащить ручку из пенала. Слово «истфак» стало их новой реальностью. Скрип ручек по бумаге, шелест тетрадных листов и осознание того, что они теперь — часть этого огромного, интеллектуального мира.
После пар начиналась другая жизнь. Та, где история творилась здесь и сейчас.
Ночью город менялся до неузнаваемости. Когда на Адмиралтейской площади зажигались огни, а корабль «Гото Предестинация» замирал тёмным силуэтом на воде, парням казалось, что они попали в декорации к фильму. Они шли по проспекту Революции, лавируя между толпами людей. В руках — по дешёвому стаканчику американо, в головах — каша из лекций по археологии и планов на вечер.
Вечера в общежитии стали временем откровений. Усевшись на подоконнике и глядя на мигающие огни далёких высоток, они говорили о том, кем станут.
— Представь, Юр, — Миша закинул руки за голову, глядя в потолок их комнаты. — Через пять лет мы будем стоять на этой лестнице ВГУ с дипломами. Ты — серьёзный дядька в костюме, я — может, в какой-нибудь крутой гимназии.
— Главное, что мы здесь вместе, — отозвался Юра, перелистывая конспект. — Мне друг рассказывал, что Воронеж — страшное место. А нас двое. Так уже и не страшно.
Они смеялись над нелепыми шутками соседей по коридору, учились варить макароны так, чтобы они не превращались в клейстер, и засиживались за книгами до трёх ночи, когда за окном оставался только гул редких машин.
Казалось, что впереди — бесконечное лето, даже если на календаре был сентябрь. Впереди были только открытия, только победы и только хорошее. Юра засыпал под негромкое сопение друга на соседней койке, чувствуя абсолютную уверенность: они на своём месте. И всё только начинается.
***
Октябрь в Воронеже выдался промозглым: ледяной ветер с водохранилища заставлял студентов плотнее кутаться в шарфы, а по вечерам единственным спасением становились тесные, натопленные комнаты общежития.
В 215-й — аккурат через стенку от Юры и Миши — сегодня было не протолкнуться. Вася с четвёртого курса отмечал день рождения, и по такому случаю в комнату набилось пол-этажа. На столе среди гор голых костей от курицы-гриль и россыпи чипсов сиротливо ютились пустые бутылки из-под дешёвого лагера. В воздухе стоял густой замес из ароматов девичьих духов, мужского дезодоранта и лёгкого хмельного духа.
Юра, высокий и нескладный, примостился на краю чьей-то кровати, стараясь не задевать локтями девчонок с филфака. Миша же, напротив, чувствовал себя как рыба в воде: он уже успел со всеми перезнакомиться и теперь азартно поддакивал общему гулу голосов.
— Тише вы! — вдруг громко прошептал Серёжа из 209-й.
Серёжа был третьекурсником, парнем с бледным лицом и вечно прищуренными глазами, который всегда знал чуть больше, чем положено. Когда он заговорил, смех в комнате приутих. Даже свет люстры, засиженной мухами, как будто стал тусклее.
— Вы думаете, это просто байки? — Серёжа обвёл компанию взглядом, остановившись на Юре. — Пару лет назад в нашем блоке жил парень. Тихий такой, ботан, с истфака, кстати.
Миша толкнул Юру локтем, подмигнув, но Юра только повёл плечом, не сводя глаз с рассказчика.
— Так вот, — продолжал Серёжа, понизив голос до хриплого шёпота. — Стал он сохнуть. Буквально за неделю превратился в тень. Глаза ввалились, кожа серая, руки трясутся. Друзья спрашивают: «Ты спишь вообще?». А он только улыбается как блаженный и говорит, что к нему по ночам девчонка приходит. Красивая — слов нет. Волосы тёмные, пахнет лилиями и... могильным холодом.
Одна из первокурсниц в углу вскрикнула и прижалась к подруге.
— Говорил, она заходит через закрытую дверь, садится на край кровати и просто смотрит. А потом ложится рядом. И с каждой ночью он становился всё слабее, будто она из него жизнь по капле выпивала. Инкуб, ребят, только в юбке. Суккуб по-нашему, но он называл её «своим инкубом», бредил уже. В один октябрьский вечер, такой же как сегодня, его сосед ушёл в магазин на пять минут. Вернулся — комната пуста. Окно закрыто изнутри, вещи на месте, телефон на зарядке. А пацана нет. И больше его никто никогда не видел.
Серёжа замолчал, многозначительно отхлебнув из стакана. В 215-й комнате повисла тяжёлая, липкая тишина. Только за окном завывал ветер, бросая в стекло горсть сухого песка.
— Брось ты, Серёж, — нарушил молчание Миша, хотя по его смуглому лицу было видно, что история проняла и его. — Просто перевёлся пацан или в академ ушёл. Хватит жути нагонять, у Васи праздник всё-таки!