17
Нил влетел на базу, едва не вырвав ручку входной двери. Внутри всё горело, пульсировало и требовало выхода. Тот поцелуй у двери, запах её волос и то, как она дрожала в его руках - это было посильнее любой дозы адреналина в перестрелке. В штанах тесно так, что хоть режь, а в голове - сплошной туман из образов, которые никак не вязались с образом «правильного пацана».
Коля, ничего не подозревая, бросил ключи на стол.
- Слышь, рыжий, я на кухню. Макароны по-флотски забабахаю, а то в животе война. Ты со мной?
- Я в сортир, - хрипло бросил Нил, не оборачиваясь. - Приспичило. Давай, кашеварь там.
Он зашел в тесный, провонявший хлоркой и табаком санузел, защелкнул щеколду и оперся лбом о холодную плитку. Дыхание сбитое, руки трясутся. Перед глазами - Даша. Её испуганные, но доверчивые глаза и то, как он прижимал её к себе.
Нил рванул зипку вниз, едва не вырвав замок. Он даже не стал снимать свои широкие черные джинсы полностью - просто спустил их до бедер, обнажая то, что сейчас было твердым как арматура. Его рука, привыкшая к рукояти ножа и затвору волыны, сжала плоть до побелевших костяшек. Это было не удовольствие, это была ебаная необходимость выплеснуть это напряжение, иначе он бы просто взорвался или пошел обратно к её подъезду совершать самую большую ошибку в жизни.
Он закрыл глаза, и в темноте снова вспыхнул образ: Даша у двери. Он представил, как его рука скользит не по её волосам, а ниже, под ту огромную белую футболку. Движения кисти стали резкими, рваными, в такт его рваному дыханию. Каждое движение - как удар по груше, с силой, с какой-то яростью на самого себя и на этот гребаный мир. Он сжимал зубы, чтобы не издать ни звука - за дверью Коля гремел кастрюлями, и любая оплошность стоила бы ему головы.
Пот катился по лбу, смешиваясь с той самой кровью из разбитой брови. Он ускорялся, в голове мешались запахи её кожи и запах этой вонючей базы. Перед самым финалом он на секунду увидел её губы - так близко, как тогда в подъезде. Рывок, еще один, пальцы впились в край раковины с такой силой, что фаянс жалобно скрипнул. Резкая вспышка, горячий спазм, и Нил уткнулся лбом в стену, пытаясь не закричать от этого дикого, опустошающего облегчения.
Вышел он через десять минут. Лицо каменное, взгляд пустой, только бровь чуть подергивалась.
- Ну ты там застрял, - Коля уже вываливал макароны на тарелки. - На, ешь. Вид у тебя, конечно, как будто ты с чертом в шахматы играл и проиграл.
Они поели в молчании. Нил механически закидывал в себя еду, не чувствуя вкуса. Потом они разошлись по своим койкам в дальней комнате бокса. Коля, вымотанный за день, вырубился через пять минут - его мерное сопение быстро заполнило комнату.
Нил лежал на своей кровати. Он не раздевался - так и остался в джинсах и футболке, скинув только зипку. Смысла раздеваться он не видел. На базе всегда надо быть готовым вскочить и стрелять, да и привычка эта въелась в кровь сильнее любого комфорта.
Но сон не шел. Как только он закрывал глаза, фантазии, которые он только что пытался утопить в туалете, возвращались с новой силой. Только теперь они были темнее, жестче и честнее.
Он представлял, как это могло бы быть на самом деле. Никакой романтики, никакой нежности - только он, она и эта кровать. В его голове он видел, как вдалбливает её в матрас, как его тяжелое, покрытое шрамами тело нависает над ней, лишая кислорода. Он представлял, как его руки, грубые и мозолистые, сжимают её тонкие запястья, фиксируя их над головой. Это было похоже на одержимость. В его фантазиях он не был защитником - он был зверем, который берет свое, несмотря на законы, понятия и дружбу.
Он видел, как она смотрит на него в этом воображаемом процессе - с тем же доверием, что и в подъезде, но уже с примесью боли и дикого, первобытного удовольствия. Он представлял, как входит в неё - резко, до крови, чувствуя её сопротивление и одновременно то, как она подается навстречу. Это была какая-то ебаная одержимость силой. Он хотел не просто близости, он хотел присвоить её себе, поставить клеймо, чтобы ни один сученыш в этом городе даже взглянуть в её сторону не посмел.
В голове крутились картинки: он в тех же черных штанах, не снимая их до конца (нахуя?), берет её прямо здесь, на этой базе, на груде шин или на капоте «Бумера», пока на улице воет ветер. Это было грязно, это было неправильно, это было против всех правил, по которым он жил. Но именно эта неправильность и разжигала в нем такой огонь, который не затушить ни одной разборкой.
Нил перевернулся на бок, кусая губы. Его снова начало потряхивать.
«Ты конченый, Нил. Ты просто ебаная мразь», - думал он, глядя на спящего Колю.
Он понимал, что если Коля узнает хоть сотую часть того, что сейчас творится в его рыжей башке, то их дружбе конец, а его самого, скорее всего, пришьют свои же за такое западло. Но фантазии не уходили. Они вгрызались в мозг, рисуя, как он будет её ломать и одновременно боготворить в этой кровати.
Утром он проснется со свинцовой головой, будет курить одну за одной и смотреть на телефон, ожидая звонка. Но сейчас, в этой темноте, он был один на один со своими демонами, которые нашептывали ему, что Даша - это его личная награда за всю ту грязь, которую он совершил. И он возьмет эту награду. Рано или поздно. Чего бы это ни стоило.