нам пообещали что будем счастливы.

Амелия

Мы с Евой сидели на диване возле регистратуры, где должна была дежурить я. Ева крепко прижимала к себе серого зайчика — того самого, которого Эмма привезла из Италии ещё зимой. Его мягкие ушки свисали по бокам, а на пузике красовалась надпись на итальянском, которую Ева пыталась читать по слогам. Мы смотрели «Смешариков», и она уже почти уснула, подперев щёчку кулачком.

Я осторожно поднялась с дивана, взяла одеяло и укрыла её. Малышка чуть пошевелилась, но не проснулась. Мы ещё немного полежали рядом, пока я не выключила мультик, села за компьютер и начала вписывать данные — кто сегодня поступил в больницу, а кто выписался. От работы меня отвлёк телефон — он зажужжал в кармане. Я быстро схватила трубку, даже не посмотрев, кто звонит, лишь бы не разбудить Еву.

— Привет, как дела? — раздался тихий голос Кирилла.

— Кирилл?.. — прошептала я. — Почему не спишь? Ночь на дворе.

— Хотел тебя услышать... Без тебя не могу уснуть.

— Как это мило... — я смутилась и невольно улыбнулась.

— Так что? Что делаешь?

— Да так... работаю. Эмма сегодня привела Еву, потому что уехала в Париж на показ мод своей новой коллекции.

— Подожди... Разве он не должен был быть на следующей неделе?

— Должен был... Может, просто перенесли. Это же не в первый раз, — сказала я и постучала ручкой по столу.

— Ева спит? — спросил Кирилл, и я услышала, как он переворачивается на бок.

— Да, — я взглянула на Еву. — Уже уснула. Этот ангелочек совсем устал.

— Может, мне приехать и забрать её?

— Не нужно... Она уже уснула. А ты — иди спать, — велела я, чуть улыбнувшись.

— Сладких снов.

— Ахахах, — хихикнула я. — Я не иду спать, а вот тебе — сладких снов.

— Я люблю тебя, — сказал Кирилл с такой нежностью, что сердце дрогнуло.

— И я тебя люблю, — прошептала я и отключила звонок.

Я встала и пошла взять капельницу для одного из детей — у него сегодня была операция, и нужно было менять капельницу каждые пять часов. Когда я зашла в палату и подошла к мальчику, сразу заметила что-то красное на его футболке в области живота. Я аккуратно подняла ткань и замерла: кровь. Она проступала через шов.

Сердце упало. Дыхание участилось.

Я сразу же подбежала к посту и набрала номер главного отделения:

— Срочно! Врача в детское отделение! У ребёнка кровотечение!

— Принято. Сейчас вызовем.

Я подбежала обратно и начала оказывать первую помощь.
Я быстро надела перчатки, прижала стерильную салфетку выше раны, чтобы замедлить кровотечение, следила, чтобы не было признаков потери сознания. Периодически обращалась к мальчику, чтобы он не терял сознание, гладила его по голове.

Спустя минут двадцать в палату забежал Давид.

Я всё ещё не могу привыкнуть к мысли, что он жив. Серьёзно — жив.

Он молча подошёл, осмотрел мальчика, затем быстро взял его на руки.

— Со мной! Быстро! — скомандовал Давид.

— Как?! — я рванулась за ним. — Я только месяц работаю, меня не допускают к операциям! У меня нет опыта!

— Ты знаешь, как выглядят скальпель, зажим, ножницы?

— Знаю... — тихо согласилась я.

— Вот и отлично. Разобрались.

Мы вбежали в операционную. Давид аккуратно положил ребёнка на кушетку и велел мне идти готовиться к операции. Мы зашли в соседнюю комнату, надели халаты, шапочки, перчатки. Вдруг вбежали ещё несколько мужчин, тоже начали быстро переодеваться.

— Что случилось? — спросил один из них.

— Состояние лёгкое, — ответил Давид, натягивая перчатки. — Скорее всего, порвался шов. Кровотечение.

Он вышел. Я — за ним.

— Итак, приступим... — тихо сказал Давид, словно давал команду под гром молний.

Всё было как в тумане. Давид действовал быстро, сосредоточенно, строго. Я выполняла все его указания — ассистировала, передавала инструменты, промывала, подавала салфетки, зажимы. Несколько раз он на меня прикрикнул — я перепутала инструменты или замешкалась, но он тут же возвращался к делу.

Это был уже не тот Давид, которого я знала в школе. Он изменился. Стал другим. Жёстким. Суровым. Холодным.

А он ничего не помнит... он не помнит Эмму

Как же жаль Эмму. Она так тяжело переживала его «смерть». Когда Еву выписали с больницы, она осталась ночевать у меня. Всю ночь просто сидела, смотрела в стену. Не плакала. Нет. Слёзы закончились тогда, когда ей сообщили, что он погиб. Сейчас у неё просто нет больше сил.

А теперь — он жив. Но не помнит её. Не помнит Еву. Ничего.

И это ещё больнее

Операция длилась три часа.

Когда мы вышли из операционной, все были измотаны. Давид снял перчатки, и я увидела на его лице что-то похожее на усталость. А я... еле держалась на ногах.

Я добрела до дивана, на котором спала Ева. Легла рядом. Обняла её. Она пошевелилась и прижалась ко мне.